Красная площадь

меня просто хотят что-то скрыть. Что же было 17 июля?
Еще раз взглянув на занятых врачей, я вышел из палаты в комнату, где возле импортной медицинской аппаратуры дежурил молодой рыжебородый врач. Слева от него на столе рядом с сегодняшней газетой «Вечерняя Москва» стоял телефон. Я снял трубку.
– Если в город, то через девятку, – сказал мне врач, следя за приборами и осциллографом, который на длинном листе бумаги чертил отголоски жизни товарища Суслова.
Я набрал девятку, а затем «02» – коммутатор московской милиции.
– Милиция… – отозвался женский голос.
– Третий отдел МУРа, – сказал я.
– Соединяю, – ответила она, и тут же в телефонной трубке прозвучал мужской бас: – Дежурный по третьему отделу лейтенант Кравцов слушает!
– Это Шамраев из Союзной Прокуратуры. А Светлова там нет?
– Никак нет, товарищ Шамраев. Он дома.
– А кто есть из руководства?
– Капитан Арутюнов…
Нового начальника одного из отделений 3-го отдела я знал плохо, но сказал:
– Хорошо, пусть возьмет трубку… Товарищ Арутюнов, это Шамраев, мы друзья со Светловым.
– Я вас знаю, товарищ Шамраев… – сказал мужской с мягким южным акцентом голос.
– Очень хорошо. Тогда не в службу, а в дружбу запросите из архива сводку событий по Москве с 25 по 27 мая 76-го года и с 15 по 17 июля 78-го года. А я позвоню вам минут через десять.
– Игорь Иосифович, но ведь там будет по сто событий в день! И я не имею права читать их все по телефону.
– А все и не нужно. Вы пробегите глазами и посмотрите, что было необычного, яркого. А с остальным мы потом разберемся.
Вскоре, поговорив еще раз с Арутюновым, я уже знал, что:
– в период с 25 по 27 мая 76-го года в Москве произошло два убийства на почве ревности, пожар в гостинице «Россия», ограбление парфюмерного магазина, три изнасилования и 214 случаев злостного хулиганства.
– а в период с 15 по 17 июля 78-го года – 317 случаев злостного хулиганства, пять изнасилований, ни одного убийства на почве ревности, но зато четыре рыболова по пьянке утонули в Москва-реке, и член Политбюро, депутат Верховного Совета СССР Герой Социалистического труда Федор Давыдович Кабаков скоропостижно скончался на 61-м году жизни…
Когда я дописывал этот перечень себе в блокнот, из сусловской палаты появился Чанов. Мы вышли в вечерний, освещенный фонарями парк бывшей сталинской дачи. Чанов сказал:
– Он, конечно, еще протянет пару дней, эти старики удивительно живучи. У меня был аспирант, талантливейший парень, в двадцать восемь лет сгорел от рака. А это дерьмо живет… И главное – никому ведь не нужен, даже родной сын не пришел навестить, пьет, поди, где-нибудь… – Он закурил и сказал после паузы: – Н-да… Смешная штука – жизнь! Особенно когда в последние дни вашей жизни тобой интересуется один-единственный человек, да и тот – следователь Прокуратуры!…
– А в каких отношениях он был с Кабаковым? – спросил я.
Чанов живо посмотрел на меня:
– С Федором Кабаковым? С чего ты о нем вспомнил? Он умер три года назад.
– В ночь на 17 июля, – сказал я. – В этот же день у Суслова была атака сахарной болезни.
– Та-ак! – протянул Чанов. – Похоже, не зря Брежнев вспомнил о тебе в трудный час, – у него нюх на толковых людей. Пошли ко мне! Нужно еще выпить…
В кабинете он снова разлил коньяк по бокалам и сказал:
– Старик, тебе не нужно лезть в кремлевскую историю. Все, что от тебя требуется, – выяснить: было это самоубийство или убийство, и если убийство, то кто убил. Все! И плевать на то, что было в прошлом. К сегодняшнему дню это не имеет отношения. Когда хирурга вызывают на срочную операцию, он уже не спрашивает, какой был стул у больного три года назад. Он режет то, что видит. Я, как ты видел, тоже вытаскиваю Суслова из могилы, хотя считаю, что ему только там и место. Но есть профессиональный долг: у меня – лечить, а у тебя – раскрывать преступление. Для того тебя и позвали. Мы не доверяем сейчас ни КГБ, ни милиции, а ты – человек почти нейтральный. И запомни: если ты сделаешь то, что тебе поручено, – тебя не забудут. Леонид Ильич умеет поднимать нужных людей…
– Евгений Иванович, – усмехнулся я. – Сегодня утром меня уже пытались и подкупить, и запугать. Но я в такой обстановке работать не могу. За мной следят, прослушивают телефон. Если по делу Мигуна назначено официальное расследование, у меня должна быть свобода действий. Именно это я и хотел сказать Леониду Ильичу.
Чанов встал, подошел к окну. За окном был лес, за лесом – Москва. Он сказал:
– Я бы тоже хотел заниматься чистой наукой. В стерильных больничных условиях. Или ты думаешь, что это такое уж большое удовольствие быть сиделкой у Брежнева и ловить его каждый чих? Но одно невозможно без другого. И