Наши дни. Юго-западная часть Тихого океана… Неизвестно откуда появившееся авианосное соединение учинило страшный разгром непобедимого военно-морского флота Соединенных Штатов Америки и исчезло, буквально растворившись в тумане. Кто посмел бросить вызов единственной сверхдержаве планеты?
Авторы: Березин Федор Дмитриевич
наших! – сиял от счастья Колокололов. – Вот мы и заберемся в бомболюк, пусть нас сбрасывает к своим.
– Так ведь с большой высоты кидают, скорее всего, – мешал счастью Колокололова Баженов. – В лепешку расшибемся.
– Да нет же, – успокаивал его волнение Колокололов. – Мы парашюты возьмем.
– А, – замирал в блаженном предчувствии Баженов. – А ты прыгать-то умеешь?
– Нет, я же только торпеды по образованию выстреливать обучен. Но чем парашют отличается от торпеды?
– Много, наверное, чем, – пожимал плечами лже-Скрипов.
– А отвлекаясь от деталей, – замирал в превосходстве Колокололов, – только тем, что его на спине носят.
Скрипов-Баженов снова начинал чувствовать превосходство над собой – гуманитарием – технически грамотных людей, как ранее на «Советском Союзе». А Колокололов тем временем добивал его окончательно.
– Что им управлять-то? Он как граната, дернул кольцо – и все дела. Ты гранату-то метал?
– А как же, – освежал память Баженов, – в училище проходили курс.
– Вот видишь, – радовался Колокололов, – значит, что нам мешает?
План действительно был грамотным.
Все, что нахлынуло дальше, проследовало очень быстро.
Вначале в кабине стало ярко. В белом, потустороннем свечении, словно при вспышке великанского фотоаппарата, на секунду проступили детали окружающей машинерии – даже отпечатки пальцев на пулеметных скобах можно было успеть рассмотреть и запомнить. Затем ноги лейтенанта вытянулись, соскочили с опоры миниатюрного сиденьица и упали вниз. После адской яркости нельзя было ничего разглядеть, но в нос, несмотря на большой букет пота, солярки, масла и пороха, ударил запах паленого мяса. Одновременно хлестнуло по перепонкам – нет, не сквозь вату шлема и наушники, это было еще впереди – именно оттуда, через радиоэфир, пришел гребень, краешек широкодиапазонного, не ощутимого чувствами человека цунами. И пока они еще не успели поднести руки, сорвать эти предательские, убивающие хозяев динамики, даже открыть рты в ужасе ослепленной действительности, оттуда, сзади, с оставленных недавно, разрушенных и наполовину захваченных позиций прибыл новый эффект рожденного в муках джинна – сверхплотная подушка спрессованной атмосферы планеты Земля.
Танк тряхнуло, однако он был слишком тяжел для полета перышком. Всех людей – мелких насекомых по сравнению с примененными к ним силами – подбросило, вплющило в гудящие, вибрирующие резонансом приборы, стены и затворы. Те, кто успел стряхнуть, оторвать с волосами убивающие визгом шлемы, теперь получили сдвоенный удар молота, сминающий головы справа, слева, сверху и изнутри – через растопыренные навстречу миру ушные раковины. Сорвались и понеслись летающими тарелками открытые люки либо захлопнулись, отхватывая неудачно размещенные пальцы. Мигом выдулась за километры когда-то – минуты назад – поднятая танковым полком пыль, заменившись непробиваемым облаком из глубины вырытой титанами воронки. Приподняло, протащило вперед или вообще опрокинуло всю кучу малу из «Т-44», «Т-34-85» и прочей мелочевки. Сыпануло горстью из открытых транспортеров обугленно-запеченную пехоту, сминая консервной банкой картонную броню.
И в этих растянутых секундах судного дня микроб полковник Джумахунов, с выбитыми из строя органами чувств, отделался несерьезным вывихом плеча и растяжкой голени, уже совсем неизвестно как случившимися. И некоторое время он лежал или сидел, а может, просто зависал в бесчувственной темноте ослепительной ночи, а сознание его, эдакая маленькая необходимая плоти деталь, не имеющая конструктивно обозначенного места для крепления в организме, потихоньку выныривало, выгребало на поверхность, несмело щупая дорогу и смутно угадывая ориентиры, ведущие в реальность. Это длилось геологический период.
И однажды Джумахунов ощутил себя выглядывающим из танкового люка. В этом мире уже не было слепящего солнца, многоголосый спектр мира не исчез, но сдвинулся в менее кричащие оттенки – энтропия украла из Вселенной основную часть палитры, красноватая иссушенная почва приобрела сероватый, смазанный оттенок, реальность видимых предметов внушала сомнения по поводу своего существования – все подрагивало, плыло, может, воздух приобрел плотность жидкости или устремился куда-то вдаль высоты?
Вначале неожиданно плохо воспринимались детали – память копировала все в целом, пренебрегая разделением объектов. Потом, скачком, даль и доступное руке явилось, расслаиваясь изобретением, стерео. Рядом, в соседнем люке, все еще сидел, опираясь локтями, коптя огрызками форменного белья, кожи, печеной крови в месте
