Крокодил из страны Шарлотты

позу, сделавшую бы честь звезде советского балета. Да еще с охапкой досок, шутка ли! Как он мне потом сказал, ему тоже помогли детективные фильмы – сработал подражательный рефлекс. При таких-то деньгах, да еще в такой ситуации – неудивительно, что ему показалось, будто в него сейчас пальнут через замочную скважину!
Шаги раздавались уже на нашей площадке. Норвежец застыл в балетной позе, свет я еще не успела зажечь, так что теперь пришелец мог глазеть в замочную скважину сколько влезет. Только бы он не отомкнул дверь!
Но он даже и не пытался. Стоял себе и сопел, как гиппопотам, – астма у него, что ли? Или аденоиды? В обществе Норвежца мне не было страшно, скорее злость одолевала. Какого черта, сколько же нам торчать в акробатических позах!
Как-то мне пришло в голову одно любопытное наблюдение. Я заметила, что можно держать руку три часа в одном положении, совершенно его не меняя и не чувствуя никаких неудобств, если эта рука лежит на баранке автомобиля. При любых других обстоятельствах даже две минуты покажутся вечностью.
Но этот аденоидный астматик ухитрился проторчать на площадке не меньше двух тысячелетий. Наконец он испустил парочку еще более звучных рулад и сошел вниз, но всего на пол-этажа. Чем-то он там занимался, я долго гадала, пока не сообразила, что он раскуривает трубку. Чмокал и сопел так, словно хотел нас оглушить.
Мне все это уже до чертиков надоело. Я избавилась, по возможности бесшумно, от бумаги, освободила Норвежца от досок, мы с ним развернули кофр и снова принялись за работу. Состояние у меня было такое, что я спустила бы с лестницы целую ораву бандитов, попытайся они нам помешать.
Видимо, от нервного потрясения мы почувствовали прилив сил и последние болты открутили уже на ощупь. К снятию оков, однако, мы не могли приступать до тех пор, пока тот гиппопотам не соизволит докурить и не исчезнет. Я пошла в прачечную и, приготовясь увидеть какую-нибудь до содрогания знакомую физиономию, прилипла к замочной скважине.
На фоне окна фигура его вырисовывалась до пояса и была даже немного освещена. Обыкновенной внешности, среднего роста, средних лет, в шляпе, со слегка озабоченным лицом. Я могла дать голову на отсечение, что никогда в жизни этого типа не видела. Он стоял себе и спокойненько попыхивал трубкой, а я глазела на него, согнувшись в три погибели, на одеревенелых ногах. Когда я уже готова была выскочить за дверь и в слепой ярости рявкнуть по-польски: «Пшел вон отсюда, скотина!» – субъект причмокнул погромче, бросил взгляд на дверь, за которой я костерила его почем зря, и стал спускаться вниз. Отношение мое к нему круто переменилось, и я забеспокоилась, как бы он, не дай бог, не свалился на ступеньках и не переполошил жильцов. К счастью, все обошлось и он сошел вниз – медленно, истомив мою душу, но сошел-таки.
Я воротилась к своему кофру и Норвежцу, включив по дороге свет.
– Бесполезно, – прошептал мне Норвежец, показывая на отвинченную железяку. – Она приварена к замку, а замок внутри.
В том состоянии духа, в какое я впала, преград для меня уже не было. Я смерила взглядом треклятый рундук и поняла, что остается только одно: отпилить железки, отогнуть их, а потом выдолбать кусок с замком. Благо инструменты под рукой…
После всех перешептываний, хождений на цыпочках, укладывания болтов на пол с такими предосторожностями, как если бы это были тухлые яйца, я взяла в руки пилу по металлу и с остервенением принялась за работу. Норвежец остолбенел.
– Но так же шумно! – завопил он, перекрывая оглушительный скрежет.
– Je m’en fiche! – отрезала я – мне уже действительно стало все нипочем. Виданное ли дело, чтобы какая-то колода столько времени отравляла человеку жизнь!
Норвежец весь просиял, отобрал у меня пилу и стал с упоением орудовать ею. Даже в такт присвистывал. Кошмарный скрежет разнесся окрест, небось, до самого Хельсингёра. А потом его усилил еще и мой аккомпанемент: после того как один обруч был распилен, я сразу принялась отбивать замок. Инструменты у Генриха оказались что надо!
Может, во время этого кошачьего концерта на лестницу сбежались целые полчища бандитов, может, они на нашей площадке отплясывали танец с саблями Хачатуряна, не скажу. Мне было глубоко наплевать. Ослепленная яростью, я решила одолеть супостата либо умереть. То, что происходило на нашем тихом чердаке, сопоставимо разве с работой пневматического бура, которым еще в дни моего детства вскрывали асфальт на соседнем дворе.
Один бог знает, по какой такой причине наша деятельность не вызвала общественного резонанса. Возможно, по причине удивительного такта и сдержанности датчан, предпочитающих не совать нос в чужие дела. Меня укрепляло духом воспоминание