Кротовский, вы последний

Я смотрю, все куда-то разбежались.
— Сейчас время обеда. Все пошли в столовую, — ответила Белкина, однако настороженность из ее взгляда не ушла.
Что-то навалилось проблем. И Белкина смотрит с подозрением и на столовую у меня денег нет. На те копейки, что я сэкономил на трамвае, я, наверно, только корку хлеба купить смогу.
— Пожалуй, обед пропущу. Не хочу весь день ходить в опоздавших.
— Тогда пойдемте снова во двор. После обеда там будет построение, — предложила Белкина, — У меня сегодня тоже нет аппетита.
Все-таки у нее потрясающе складная фигурка. Изящный миниатюризм. Еще б не одевалась в такую закрытую одежду… а то увеличь длину юбки еще на десять сантиметров и совсем станет похожа на монашку. Большинство девушек, пришедших на учебу, все ж таки предпочитает гораздо более раскрепощенный стиль.
Однако во двор нам выйти не дали. В конце опустевшего коридора нас поджидали двое: блондинчик с каким-то товарищем. Ну, я не удивлен. Подкараулил, чтобы мне отомстить.
— Белкина, вы идите во двор. Я вас позже догоню.
— Это ты иди во двор, — неожиданно говорит мне блондинчик, — А Белкина тебя позже догонит.
Так. А вот теперь я удивлен. Я как-то смирился, что меня пытаются зацепить все, кому не лень. И род у меня опальный, и школьная форма дурацкая, и ни умом я не вышел, ни характером. Все во мне видят легкую добычу. Но Белкина! Белкина кому дорога перешла? Не вернула вовремя книгу в библиотеку?
— Давай, давай, — поторапливает меня блондинчиковый подельник, — Иди, куда шел.
Блондинчик беззастенчиво ухватил Белкину за рукав и потащил в закуток. Белкина без всякого сопротивления пошла с ним обреченно, как овечка на заклание. Подельник подтолкнул меня в сторону лестницы. Ну что ж. Разбираться с ними по отдельности будет гораздо проще. Я делаю вид, будто готов уйти, но колеблюсь.
— А зачем вам Белкина? — делаю пару шагов к лестнице, но останавливаюсь.
— Не твое дело, иди давай, — подельник толкает меня в спину.
— Да иду я, иду… — делаю еще пару шагов, отмечая, что блондинчик уже скрылся с Белкиной за углом, — …просто странно как-то.
— Слышь, ты, — подельник добавляет в голос угрозу, хватает меня за плечо и разворачивает лицом обратно к лестнице, — Вали пока цел.
На самом деле этот парень не видит во мне противника, думает, что я просто делаю последние попытки сохранить лицо. Разыгрывать из себя слабака я умею. Сам я незаметно снял перстень с безымянного пальца и «пересадил» на средний. Он же волшебный, «пересел», как тут и был.
— Я только… — снова оборачиваюсь с улыбкой и впечатываю правый боковой в скулу… в скулу — это олд-скул… приложил ему перстнем, поставил на морде печать с изображением крота.
Нокаутирующий удар необязательно должен быть разрушительным. Можно сломать человеку челюсть, и при этом не вырубить. А можно наоборот отправить в нокаут без тяжелых последствий. Это как особый навык.
Я никогда не считал себя нокаутером, а боксерские перчатки и вовсе надевал пол века назад, но в этот раз удар вышел на загляденье. Парень рухнул, как подкошенный. И будто бы довольно шевельнулся в темноте крот. Перстень сверкнул переливчатым светом: «подсобил маленько» — пришел образ из межмировой темноты. Какой хороший крот. Почаще бы мне так помогал. Он, видимо, как-то усилил мой удар.
Оставляю парня валяться в отключке и захожу в закуток, куда блондинчик утащил Белкину. Девчонка прижалась спиной к стене, смотрит на него глазами, полными ужаса. А тот нависает над на ней, говорит угрожающе.
— Понятно тебе, Белкина? Даже не надейся… бабка твоя тебя не спасет…
Блондинчик услышал мои шаги, но даже не обернулся. Наверное, решил, что идет его подельник. Ну, тем хуже для него. Я в отношении подобных уродов нравственных терзаний не испытываю. Бью с полноценным замахом без всякой жалости по затылку. Ему тоже одного удара хватило «с головой».
— Пойдем, пойдем, — уговариваю Белкину и мягко тащу прочь отсюда, — Чего им от вас надо было?
Белкина порывается что-то сказать, но замолкает. Снова набирает в грудь воздуха, чтобы начать говорить… и снова не выдавливает из себя ни единого слова. Когда я подумал, что Белкина уже взяла себя в руки, и вот теперь мне что-то объяснит, она разревелась. Прямо в голос разревелась.
Мне ничего не осталось, как остановится и обнять ее. Пусть выплакается. На автомате снял с нее очки, чтоб не уронила. Она сейчас уронит и не заметит.
Так мы стояли несколько минут на пустой лестничной клетке. Она заливала слезами мой гимназистский пиджак, а я гладил ее по голове. Когда увидел, что она успокаивается, достал платок, спасибо Анюте, он у меня есть. И даже вполне свежий. Дал Белкиной утереть слезы. Хотя, если по-честному,