Кротовский, вы последний

не разучился. Но это знак доверия, что от Анюты у меня секретов нет. И это важнее, чем показывать по мелочам свою самостоятельность.
— …сим сообщаю вам, граф, — зачитывает Анюта, — Что поступок ваш безответственный и недальновидный. Желаю вас видеть сегодня же. Буду ждать на фабрике для серьезного разговора…
— Мне показалось, или от этого письма веет угрозой?
— Нет, Сережка, тебе не показалось, — Анюта выглядит испуганной, — Ой, что теперь будет, а?
— Спокойно, поедем и будем разбираться. И деду зови. С собой возьмем, — погоди, ловлю ее за руку, готовую бежать к лифту, — Еще возьми все документы по фабрике. Все какие есть.
Уже через пятнадцать минут мы едем на извозчике на фабрику. Умница Анюта кроме дедки и папки… с документами… прихватила еще кулечек с пирожками и бутылку морса. У меня с голодухи живот начало подводить. Последний раз утром тарелку каши съел. По пути уплетаю пирожки, запиваю их морсом и просматриваю документы.
Документации по фабрике крайне мало: свидетельство о передаче прав наследования, выписка из реестра императорского архива, устав, приказ о назначении управляющего. Не густо. Совсем не густо. Но лучше, чем ничего.
Я думал, фабрикам положено располагаться на городских окраинах, но моя фабрика меня приятно удивила. Чуть не центр города на берегу Невы. Место, я бы сказал, козырное. И размер в два гектара по меркам начала двадцатого века — это очень даже неплохой размер. Здание основательное, из красного кирпича. Крыша покрыта медными листами. Что сказать, добротно построено.
Что производит фабрика, спрашивать у Анюты с дедой не стал. И так палюсь на каждом шагу. Уж в этом и на месте разберусь. Извозчик высаживает нас перед главными воротами. Сонный сторож запускает внутрь. Меня главным образом интересует производство. Поэтому сразу направляюсь в цех.
Тэ-кс. Что тут у нас? Крупных станков нет. Вижу только настольные маленькие станочки. Фактически цех заставлен рабочими столами и верстаками. Зато столов и верстаков этих много. Пожалуй, под тысячу. Работников, правда, я вижу не так много, как столов. Совсем немного. Всего несколько десятков. Видимо, рабочий день для большинства из них закончился. Время все-таки вечернее.
Подхожу к одному возрастному седовласому работнику, разглядывающему через монокуляр какой-то мелкий кристалл.
— Освещения не маловато будет? — указываю на лампу, похожую на керосинку.
— К вечеру глаза устают, — отвечает работник, не прекращая своего занятия.
— А окна давно мыли?
— Окна? — работник, наконец, отнимает от глаза монокуляр, и поднимает на меня взгляд.
— Граф, Кротовский, — сообщаю работнику веско, — С сегодняшнего дня вступаю в полные права владения фабрикой.
— Ваше сияние… — работник подскочил с места, чуть не опрокинув стул, на котором сидел, — Простите ради предка. Не признал сразу…
— Тебе совершенно не в чем извиняться, — начинаю отыгрывать строгого, но заботливого барина, — Окна в цеху загажены так, что скоро совсем белого света пропускать не будут. Где мастер цеха?
Естественное освещение — это то, к чему может с легкостью придраться инспектор по технике безопасности. А мне приходилось инспектировать немало производств. Окна в цехах расположены всегда высоко. Уборщица с тряпкой до них не достанет. И потому, особенно в горячих цехах, окна покрываются слоем копоти и пыли.
— Простите, ваше сияние, — на лице работника отражается неподдельное страдание, — Я и есть цеховой старшина. Гребенкин, моя фамилия.
— Что же вы, Гребенкин? Себе глаза портите и всему трудовому коллекти… составу?
— Не извольте гневаться, ваше сияние… сколько раз прошение подавал… — сокрушается старшина, — …недостаточно оборотных средств.
Неожиданно из цеховых глубин доносится строгий властный женский голос:
— Кротовский, может уже хватит валять дурака?
По проходу между рабочими верстаками ко мне приближается женщина. Очень сексуальная женщина. В моем мире ее бы назвали секс-бомбой. Перед ней даже Анюта отходит на второй план. Потому что у Анюты красота естественная и наполненная простым очарованием молодости. А у этой… у этой отточенная, выверенная красота зрелой женщины.
Ее платье подчеркивает шикарные формы. До мельчайших тонкостей продуманный макияж усиливает шарм опытной хищницы, охотницы за мужскими скальпами. А походка… это походка женщины, которая привыкла властвовать… в основном властвовать над мужчинами. Потому что таким женщинам мужчины подчиняются охотно.
Женщина останавливается, не дойдя до меня метров пяти, и одаривает таким взглядом, будто я какой-то ошметок никчемности у ее ног.
— За мной, — бросает мне эта женщина,