Кровавая купель

сигарет синеет воздух. На лужайке жарится на открытом огне свиная туша.
ОЩУТИТЕ!
Я на “харлее-дэвидсоне” газую по дорожке к воротам, ветер треплет волосы, гравий шуршит под колесами, щекоча все тело от головы до чего угодно. Сара, крепко держась за меня, на заднем сиденье, уткнувшись лицом мне в шею, смеется, пока больше уже смеяться не может. Светлые ее волосы вьются вымпелом.
“Порше” с открытым верхом, с которым мы гоняемся в яблоневом саду, влетает юзом в дерево, сбивая дождь яблок. Джонатан, отхлебывая пиво из банки, отъезжает по яблочной реке.
– Голодна? – кричу я назад, перекрывая грохот мотора.
– Как волк!
– Пошли горячей свининки поедим.
И я гоню между деревьями, мимо статуй Эрота и Артемиды, туда, на лужайку, к самому большому в мире барбекю. Мы разрываем мясо и впиваемся в сочную мякоть.
– Штанине придется прекратить трахаться, – говорю я, видя, как этот семнадцатилетний парень выходит, шатаясь, из кустов, подтягивая золотистые брюки, за которые и получил свое прозвище. – Он уже еле ноги передвигает.
Он, ухмыляясь, поднимает восемь пальцев.
– Сегодня восемь? – спрашиваю я, махая ему куском дымящейся свинины. – Ага, теперь отдохнуть.
Оставив “харлей-дэвидсон” следующему, кто хочет покататься, мы пошли обратно к бассейну, где вокруг на столах стоят банки, бутылки, сигареты, сигары, таблетки – от пуза.
– О-о, детка! Детка!
У Курта такой вид, будто он сейчас скажет что-то очень важное для выживания вида хомо сапиенс, но глаза у него стекленеют, и он откидывается на топчане, уронив сигару на живот. Когда она прожигает ему футболку, он с визгом катится в бассейн.
– А, Ник! Мой старый приятель Ник Атен! – Это Боксер, великан с прилипшей на лице широкой дружелюбной улыбкой и волосами, как у одуванчика, уронил мне на плечо тяжелую лапу. – Как жизнь?
– Отлично, Боксер.
– Слушай, Ник, что ты сделал с этим своим другом, Слэттером?
– Слэттер? Мой друг? Да ты шутишь. Дай-ка мне баночку… нет, не “бад”, лучше “особое”… Нет, слава Иисусу и его труппе скоморохов, я его уже две недели не видел.
Боксер хихикнул – он уже был хорош.
– Он чертовски странный тип… С ним говорить – как вон с той статуей. Зато татуировки классные. Я бы сделал такие, да они к моему цвету кожи не идут. Слушай, Ник, друг, вот как-нибудь протрезвимся… Ты тогда сходишь со мной и Джонатаном и этим… как его зовут… еще патронов добыть для “Калашникова”? Слушай, я и не думал, что смогу такое слово выговорить, я хорошо принял… ка-лаш-ни-ков. Не, серьезно… если твоя дама тебя отпустит…
И он хихикнул снова, потрепав меня по голове своей дружеской, но все равно здоровой лапой.
Сара улыбнулась:
– Только если на этот раз ты за ним приглядишь. Я бы не назвала остановку на трое суток в ближайшем баре, как в тот раз, эффективной экспедицией для пополнения запасов.
– Да если бы тогда Курт не уронил сигару на заднее сиденье машины и не устроил пожар, мы бы в тот же день вернулись… А, вот и Джонатан. Чего у нас на этот раз? Ник, пригнись! Он тебе в голову целит!
Джонатан вылез из “порше” с полной футболкой яблок и стал кидать их в меня, как ручные гранаты. Они падали с недолетом в бассейн, одно из них влепило по голове, как Ньютону, парню, который целовался с девушкой. Они даже не заметили.
Джонатан с диким смехом прыгнул в пруд. И вынырнул с криком:
– Отличный способ стирать одежду! А теперь – в центрифугу на отжим!
Он вылез из бассейна и завертелся по газону, разбрасывая брызги с протянутых рук.
Мы с Сарой сидели рядом, глядя, как он веселится. Небо над головой становилось темно-синим – солнце опускалось к холмам. Музыка колотилась в воздухе. От стены до стены шли разговоры, смех, еда, питье. Двое хулиганов клали друг другу руки, голые семнадцатилетние девчонки бегали среди деревьев, Саймон набрал в рот виски и брызнул на барбекю. Оно полыхнуло синим, и ему припалило брови. Он брызнул еще раз.
У нас за спиной группа тринадцатилетних мальчишек разрисовывали друг другу щеки и носы боевой раскраской краснокожих, которая сейчас была на пике моды.
Музыка дошла до перехода, и в этом ритме все произнесли речитативом:
НИ ШКОЛЫ! НИ ПРАВИЛ! НИ ХРЕНА! УРРА!
И вдруг музыка прервалась режущей уши тишиной. Пауза и голоса:
– О Господи, опять!
– Десятый раз за три дня!
– Одиннадцатый.
– Где Дэйв?
– Кто-нибудь, достаньте этого хренова Дэйва Миддлтона. Что за игры он затеял?
– Курт говорил, что он нарочно выключает ток.
– Собака такая!
Кто-то побежал за Дэйвом Миддлтоном; мы завозились, ощущая какую-то неловкость, когда музыка смолкла.
– Шум