Кровавая купель

они хотят уморить нас голодом, – раздался голос из темноты.
– Заткнись. – Я вгрызся в яблоко. Оно было кислым до слез. – Мы же пока живы?
Пока мы ели, раздался какой-то скрежет. Над головами открылся люк. В трюм ворвалось солнце, заставив всех нас крепко зажмуриться.
Когда наконец я смог открыть глаза, то глянул вверх. На нас глядели силуэты голов.
– Вот оно… – шепнул кто-то. – Молитесь, ребята.
– Ты… – Это был голос старика. – Сюда. Один из Креозотов опустил веревку.
– Ты. Наверх.
Штанина потянулся к веревке.
– Нет. Нет… Ты!
Старик глядел на меня. И вдруг мне до боли захотелось остаться в этой провонявшей мочой металлической коробке.
Чувствуя себя агнцем сами знаете каким, я полез вверх. Почти минуту я не мог сориентироваться, когда добрался до палубы. Было морозное утро с лазерно-яркими лучами солнца среди деревьев. Я увидел, что мы на длинной барже, привязанной к берегу канала. А вокруг стояли Креозота, глазея на меня. Я быстро оглядел их лица, все покрытые грязью. Папа сидел на груде брезента в позе бесстыжей обезьяны. И смотрел на меня так, будто я только что свалился из космоса.
– Ты! Ты!
Я резко обернулся. Это была мама. Она смотрела на меня в упор, и голова у нее дергалась. У нее отросли длинные спутанные волосы.
– Чего вам от меня нужно? Она только смотрела.
– Мам… что вам нужно? Почему вы нас не оставите в покое?
Она разлепила губы:
– Ты. Ты.
– Господи… вы что, больше не можете говорить по-человечески? Что вы с нами делаете? Зачем вы убили Джона?
– Джона!
Это имя что-то для нее значило. По-птичьи поводя головой, она склонила ее набок и посмотрела за мою спину.
Я глянул в ту же сторону. Возле рулевой рубки стоял ряд фигурок.
Я сглотнул слюну. Они были похожи на куклы чревовещателя. Лица высохли и сморщились. Они были одеты, как годовалые дети, но головы какие-то слишком большие. У одного лицо было неуклюже зашито полотняными стежками вроде ХХХХХХ. От рта до уха.
Впервые за много дней меня обдало жаром, будто яростный пар пустили по жилам.
– Гады сумасшедшие! Что вы натворили?
Креозоты смотрели на меня сияющими и полными ожидания глазами, как дети, ждущие у грота Санта-Клауса. Я орал на них, ругаясь и размахивая руками:
– Что вас заставило такое сделать? Вы совсем не можете думать? Говорить по-человечески не можете? Что с вами стряслось? Это Бог? Да? Когда я с вами говорю, это Бог, или марсиане, или блядский хрен знает кто меня слушает? Да?
Они только глазели.
– Вас что, пришельцы захватили? У вас лица нечеловеческие… вы машины водить разучились… не умываетесь… Что там у вас в головах творится? Вы хоть говорить можете? Можете сказать, что вы делаете?
Я повернулся к отцу, который все так же сидел на корточках, раскрыв губы и показывая щербину в зубах.
– Папа! Кто я? Посмотри мне в лицо… Узнаешь?
Он смотрел на меня, как на диковину.
– Пап, проснись! Ты меня знаешь? “Наш Ник! Он кончит либо миллионером, либо в тюрьме!” Ты Джона помнишь? Любил свои компьютер, любил домашние задания! Дядя Джек – помнишь? Люди его считали полоумным, а он был как тот дурак из Афин, у которого был свои ум? Ты помнишь, он умел играть на гитаре – на самом деле играть… Он же был гений, и никто из вашей породы этого ни хрена понять не мог. Вы над ним посмеивались, как надо мной…
Я вытер с лица что-то мокрое. Решил, что это снова кровь из раны. Это была не кровь.
– Отличная работа, гад ты ползучий! – взвыл я. – Последний раз, когда ты заставил меня плакать, это было в десять лет. Теперь ты снова это сделал. Господи, Иисусе сладчайший и все раны Его… Знаешь что, пап? Я хотел, чтобы это ТЫ умер от рака. А не дядя Джек.
– Не говори так со своим отцом.
Я обернулся и посмотрел на мать. Ее лицо изменилось. В нем была боль.
– Не говори так с ним, Ник… это нечестно… несправедливо. Он столько для тебя сделал, Ник. Ты…
На две, может быть, три секунды на лице ее было замешательство. Оно сбросило чуждое выражение. В глазах появились слезы и блеснула какая-то теплота – даже узнавание.
– Ох, Ник… Ох! Что мы натворили? Господи Боже, что мы натворили?
Это было выражение лица человека, который проснулся в незнакомом месте. Глаза ее бегали, как будто в первый раз она увидела этих людей.
– Ник, как мне жаль! Бедный Джон… Мы… – Она сжала кулаки, глаза зажмурились. – Это было так… так неповторимо. – Она улыбнулась, не открывая глаз. – Так неповторимо. Так чудесно. Так восхитительно.
Глаза открылись, и это чужое спокойствие в них вернулось. Лицо стало холодным.
За мной раздалось посвистывание. Папа сидел, припав