Кровавая купель

и просил Адам, я спрятал каноэ в подлеске возле берега, потом натянул рюкзак, закинул на плечо автомат и пошел. Замерзший снег хрустел под ногами, как бисквит.
Идти было нелегко, но к рассвету я миновал первый перевал, и озера не стало видно.
Скоро я нашел ритм ходьбы по заснеженной дороге и поймал себя на том, что думаю о тысяче вещей сразу. О ДНЕ ПЕРВОМ. О коттедже, где мы останавливались с Сарой и ее сестрами. О первой ночи с Сарой в гостинице после того дня, когда Слэттер пытался расплющить мне голову, обо всем, что случилось за эти последние месяцы.
Сначала все это было путано и страшно. Теперь уж что-что, а опасность только выросла. Уничтожат ли нас Креозоты? Умрем ли мы с голоду, научимся ли необходимым для выживания навыкам? Но после слов Бернадетты я чувствовал себя сильнее, голова стала яснее, цели – четче. Я был как двигатель, который годами газовал на холостом ходу, а теперь наконец кто-то включил передачу.
Поднимаясь на следующий перевал, выдыхая ртом облака пара, я начал думать, верно ли все, что она мне говорила. Но какая разница?
Какая разница, во что мы верим, если мы верим во что-то?
И когда я поднялся на гребень в солнечный свет, я уже знал правду.
Улыбнувшись, я сказал:
– Привет, кто тут есть! Прекрасное утро! Посмотри вы на него моими глазами, увидели бы мили и мили леса, голубое небо и снежный ковер из миллиона тонн белейшего сахара.
И не успел я сам себя остановить, как я сделал самую странную вещь на свете. Набрав побольше воздуху, я испустил могучий рев, раскатившийся в голубой дали.
Я сообщал Матери-Земле, что рад быть живым.
Мили отщелкивались назад одна за другой, ноги ныли, но самочувствие было хорошим. Я открыл в себе новые источники энергии.
В первую ночь я нашел сарай и там заночевал.
На следующий день тучи начали громоздиться на небо, и постепенно день стал не светлее ночи. Но я все ломился вперед, стремясь в Эскдейл. В эту ночь я заночевал на берегу реки.
Потом шел два дня вдоль реки. Она так расширялась, что я еле видел другой берег. У развилки дорог карта мне сказала, что идти надо вправо. И снова дорога привела меня к горам. Начинался снегопад.
Но до вечера было еще далеко, и я пошел дальше. Снегопад сменился вьюгой.
Высоко в горах мне попалась ферма, занятая небольшой общиной, состоящей из двух тинэйджеров – мужа и жены, которые работали когда-то на ферме с отцом мужа, пока не ударило безумие, их двух грудных детей и восьми школьников, выехавших в турпоход. Когда цивилизация вылетела в трубу, они не вернулись домой, но оказались на ферме Мерфи, где с тех пор и жили.
Они приняли меня радушно, посадили перед огнем и накормили горячим.
– Останешься у нас, – сказал Мерфи-младший. – В такую погоду собаку на улицу не выгоняют.
– Можете мне поверить, я был бы рад, – ответил я. – Но мне надо добраться домой. Там люди в опасности. И они об этом не знают.
– В такую погоду, друг, идти нельзя. Ты еще до темноты погибнешь.
– У нас есть рация, – сказала миссис Мерфи. – Один из наших парнишек ее оборудовал месяц назад. Если у них тоже есть, можем послать им сообщение и сказать, что за беда их ждет.
Я покачал головой:
– Хотелось бы мне, чтобы она у них была. Эскдейл – место очень изолированное, и мы думали, что только мы и остались в мире.
– Ладно. – Мерфи налил мне виски. – Сегодня ты все равно никуда не пойдешь, так что постелим тебе наверху.
– Спасибо, – сказал я. – Но только рассветет, я сразу тронусь.
На следующий день рассвета не было. Все застилали тучи и снег.
И следующий день был не лучше. И следующий. Мерфи мне объяснил, что это уже на всю зиму. Как только снег тут выпадал, он держал крепче боа-констриктора.
Конечно, мы много говорили возле кухонного очага. Это было нелегко – пересказать, что говорила мне Бернадетта о том, почему взрослые опсихели, об этих двух разумах в голове. Я мямлил, подбирая слова, и по временам гадал, не считают ли они меня сумасшедшим. И некоторые мои сравнения для человеческого разума тоже были не слишком удобоваримы:
– Представьте себе, что вы купили видеомагнитофон. Вот это и есть ваш мозг. К нему вам дали две кассеты. Одна пустая – это разум номер один, который потом и станет вашей личностью. На второй ленте записано много чего, и к этому вы ничего ни добавить, ни стереть не можете – это ваш бессознательный разум, номер два…
И вдруг одна светлая девица, которая сидела тихо, как манекен, сказала:
– Блин! Знаешь, мне в этом году казалось, что я съезжаю с нарезки, но я кое-что думала в эту сторону. А в школе узнала про этого типа, доктора Юнга. И про то, как у нас в голове помещается не один ум, а два.
Для меня было огромным облегчением узнать,