Кровавая месса

Из «Театра Нации»?
– Нет. Моя подруга пела в «Итальянской опере». Ее зовут Мари Гранмезон. Возможно, вы с ней знакомы? – добавила Лаура.
Она пристально вглядывалась в лицо художника, но прочла на нем лишь безразличие и презрение.
– Я никогда не любил оперу, а тем более «Итальянскую оперу». Там всегда царили порок и разврат. Именно там щеголи из Версаля выбирали себе наложниц, как на рынке рабов.
– Вероятно, именно поэтому Мари покинула театр, – негромко заметила Лаура. – Она купила дом за городом и уже много лет живет там…
– И у нее нет любовников? Ни за что не поверю!
– Любовник у нее был единственный, но и он уехал из страны.
– А, кто-то из этих трусов-эмигрантов! Как его имя?
– Жан де Бац, неужели вы не слышали об этом? Ведь у вас наверняка есть общие друзья…
На неприятном от природы лице Давида появилось агрессивное выражение.
– В наше время мнение «друзей» не может служить достойной рекомендацией. Эта женщина связалась с опасным человеком. Мне он никогда не нравился, а теперь он начинает мешать Робеспьеру.
Лаура резко встала, на ее нежных щеках вспыхнул гневный румянец.
– Связалась? Это что, новое слово, которым революция обозначает любовь? Любовь Мари чиста и благородна! Она отказалась от блестящей театральной карьеры ради жизни скромной и простой…
– Как трогательно! К сожалению, моя дорогая, я вынужден вас разочаровать. Ваша подруга меня не интересует, и у меня нет причин заниматься ее судьбой, если только вы не…
– Я не из таких женщин, – с презрением бросила Лаура. – Меня привела к вам искренняя привязанность к этой ни в чем не повинной женщине. Мне казалось, что вы верны на деле великим словам – Справедливость, Добродетель, Солидарность… А вы со мной торгуетесь, как барышник со шлюхой! У нас в Бостоне так не поступают!
Лаура развернулась и стремительным шагом направилась к двери, но Давид схватил ее за руку.
– Ну, не сердитесь! Вы неправильно меня поняли, потому что не дали мне договорить. Я собирался сказать – если вы не согласитесь мне позировать. Мне очень хочется написать ваш портрет. Женщина свободной Америки! Картина может стать гвоздем следующего Салона!
– У меня нет ни малейшего желания быть гвоздем чего бы там ни было. Я хочу лишь одного – чтобы Мари была спасена.
– Обещайте уделить мне время, чтобы я мог сделать эскиз, и я об этом подумаю.
Лаура не знала, на что решиться. Если бы она прислушалась к голосу сердца, она бы немедленно ушла, хлопнув дверью, но мысль о Мари остановила ее. Давид был опасен, в этом она не сомневалась, и ей совсем не понравилось, как затрепетали у него ноздри, когда он подошел к ней. «Как собака, обнюхивающая кость, – пронеслось у нее в голове. – Но набросок сделать недолго… Я должна согласиться, если Мари это поможет».
Не говоря ни слова, Лаура вышла на середину мастерской и позволила художнику усадить ее на стул у окна. Молодой женщине не хотелось сидеть на месте Эмилии на этом помосте. Кроме всего прочего, красный занавес совсем не гармонировал с ее платьем из тафты цвета сливы, накрахмаленной косынкой, наброшенной на плечи, и шляпкой в тон платью, украшенной короткими белыми перьями. Давид хотел, чтобы она ее сняла, но Лаура отказалась.
– Мне бы не хотелось портить прическу, – сказала она. – Ведь, надеюсь, я проведу у вас совсем немного времени.
Художник не стал настаивать, взял альбом, кусок угля и начал рисовать с необыкновенной быстротой. Один белый лист следовал за другим, командный голос заставлял модель приподнять или слегка повернуть голову, принять ту или иную позу.
Через четверть часа Давид закончил.
– Готово, – вздохнул он. – Я не злоупотребил вашим терпением?
– Нет, ни в коей мере!
– В следующий раз нам придется работать дольше. И прошу вас, наденьте самое простое белое платье и не завивайте волосы. Образ свободной Америки не нуждается в ухищрениях парикмахера.
– А… как же Мари?
– Я этим займусь.
– Надеюсь на это. Иначе никакого следующего раза не будет.
Лауре очень не хотелось возвращаться в мастерскую Давида, но важнее всего была свобода Мари. Когда ее подруга будет далеко и в безопасности, она тут же откажется от приглашений художника. Участь Эмилии Шальгрен ее совсем не привлекала!
А в это время Мари, судьба которой так беспокоила Лауру, переживала ужасные часы. Тюрьма Сент-Пелажи, разместившаяся в бывшем монастыре с тем же названием, слыла самой ужасной из тюрем Парижа. Когда-то в этот монастырь принимали неверных жен и соблазненных девушек, которых опозоренные семьи старались понадежнее спрятать. Теперь же эта тюрьма представляла собой нечто среднее между Мадлонетт, куда отправляли женщин знатного