Кровавая месса

ничуть не смущали гражданина Эбера, поселившегося с семьей в доме, стоявшем в глубине двора. К этому дому и направился старик.
Не обратив никакого внимания на расположенную на первом этаже типографию, из которой каждый день выходил кипевший злобой и ненавистью новый номер газеты «Папаша Дюшен», старик уверенно, словно бывал тут и раньше, поднялся на второй этаж и позвонил в колокольчик у свежевыкрашенной двери. Ему открыла высокая худая женщина лет тридцати пяти в синем платье, с белой косынкой и такими же манжетами.
– Ах, это вы, господин аббат! – Ее голос звучал приглушенно. – И вы решились прийти сюда в такое ужасное время?
– Дочь моя, это время Рождества, и мне захотелось вас поздравить. Кроме того, я привез вам из Карружа небольшой подарок, – добавил он, вынимая из глубокого кармана своей теплой накидки бутылку яблочной водки, еще сохранившей пыль погреба. – Гражданка Левенер посылает это вам с наилучшими пожеланиями.
– Добрая душа! Но входите же, господин аббат, и садитесь у огня, – пригласила женщина, пропуская в квартиру старика. Он прошел через небольшую прихожую в сияющую чистотой столовую, где уже был накрыт стол к ужину. Белоснежная скатерть отливала голубизной, все вокруг говорило о том, какая хорошая хозяйка гражданка Эбер. В девичестве Мария-Франсуаза Гупиль, она когда-то была монахиней в монастыре Непорочного Зачатия. «Папаша Дюшен» женился на ней два года назад.
На отполированной до зеркального блеска мебели самый придирчивый взгляд не нашел бы ни пылинки, а на ковре, покрывавшем красные плитки пола, – ни пятнышка. Из кухни плыл аромат отличного супа, а из соседней комнаты раздавалось агуканье маленького ребенка. Десять месяцев назад гражданка Эбер родила дочку, которую назвали странным именем Сципион-Виржиния. Родители девочку обожали.
Аббат Алансон не в первый раз появился во Дворе кузнецов – он заходил сюда всякий раз, когда наведывался в Париж. Аббат всегда передавал бывшей монахине привет, а иногда и небольшой подарок от ее покровителей – генерала Левенера и его супруги. Мария-Франсуаза была дочкой их бывшей белошвейки, и генерал даже выплачивал ей после смерти матери пенсию в шестьсот ливров в год. Пока девушка оставалась в монастыре, деньги поступали туда, теперь же их получала чета Эберов. Злые языки поговаривали, что белошвейка была очень хороша собой, а генерал отличался прекрасным зрением, хотя и не блистал красотой. Если Франсуаза выросла страшненькой, то благодарить за это ей следовало своего предполагаемого отца.
Как бы там ни было, Эбер увидел только положительные стороны в браке с «приемной дочерью» одного из самых блистательных солдат революции. Он сам родился в Алансоне, его сестра до сих пор жила там, и Эбер считал, что сохранять провинциальные корни – дело хорошее. Он также не находил ничего предосудительного в том, что его жену навещает священник, разумеется, принесший клятву верности новому правительству. Это было связующим звеном с Нормандией, где жили их предки. И потом, «папаша Дюшен» питал слабость к шестистам ливрам в год…
Кроме всего прочего, Эбер понимал, что его жена, с таким пылом принявшая новые идеи, когда ей пришлось покинуть монастырь, оставалась в глубине души христианкой. Она даже сохранила мебель, стоявшую в ее келье в монастыре Непорочного Зачатия, – кровать с балдахином из серой саржи, комод, несколько стульев и картину с изображением явления Христа двум его ученикам в Эммаусе. Эбер удовлетворился тем, что «подкорректировал» политически неверную картину, подписав внизу: «Санкюлот Иисус ужинает со своими учениками в замке одного из них».
– Ваш супруг еще не вернулся, дитя мое? – спросил аббат, с усталым вздохом усаживаясь на предложенный ему стул.
– Увы, еще нет! Заседания в Конвенте заканчиваются все позже и позже. Меня это беспокоит, ведь сейчас так опасно ходить ночью по улицам…
– Очень жаль. Мне хотелось с ним поговорить. Вы позволите мне подождать его?
– Конечно, господин аббат! Устраивайтесь поудобнее. Мы с вами выпьем по рюмочке ликера…
Франсуаза простодушно улыбнулась своему гостю. Священник уверял, что видел ее еще девочкой в лавочке матери и позже в монастыре, но она его не помнила. Однако было в старике что-то такое, что вызывало симпатию. Он выглядел таким старым и усталым. Седая борода скрывала красное морщинистое лицо, седые волосы падали низко на лоб, спина согнулась от старости, а из стареньких митенок выглядывали кончики пожелтевших пальцев… Молодыми оставались только ореховые глаза, прикрытые покрасневшими веками и прятавшиеся за очками в металлической оправе.
Им не пришлось ждать слишком долго. Они еще не допили ликер, а Эбер уже вошел в дом. Из прихожей,