Кровавая месса

и дело сверкали молнии. Температура поднялась до 40 градусов, и в городе установилась странная атмосфера. На утренней перекличке жандармы явно нервничали, собаки, которых они держали на поводках, рычали, словно в предчувствии опасности. Очень быстро собрали осужденных для заседания трибунала, их оказалось около пятидесяти. Позже стало известно, что в пригороде Сент-Антуан народ пытался их освободить. И хотя войскам удалось подавить бунт, многим стало ясно, что чаша терпения парижан переполнилась.
Ламбер Тальен, депутат Конвента, получив записку своей любовницы, находился в состоянии, близком к сумасшествию. Он по-настоящему любил эту женщину, и отчаяние заставило его забыть о собственной безопасности. Тальен понимал только одно: либо Робеспьер погибнет сегодня, либо Тереза Кабаррю завтра взойдет на эшафот. Избитая фраза: «Победить или умереть», которую он сам не раз произносил, не задумываясь над ее смыслом, вдруг открылась ему во всей своей грозной прямоте. Для него она теперь означала либо счастье с Терезой, либо крушение всех надежд. В тот же день с трибуны Конвента он призвал депутатов к свержению Робеспьера…
Париж пробуждался. Люди, раздраженные гротескным культом, установленным на Марсовом поле, и морализаторскими речами Робеспьера, выведенные из себя все увеличивающимся числом казненных, дали наконец волю своему гневу. В обоих комитетах и в Конвенте нарастала враждебность по отношению к Неподкупному, подогреваемая Фуше, Тальеном, Баррасом и Фрероном. Это был по-настоящему страшный день!
Вечером по городу распространился слух о том, что Робеспьер и его друзья свергнуты. Этот слух добрался и до тюрем. В ратуше говорили о том, что один из жандармов выстрелил в Робеспьера и раздробил ему челюсть, а палач Сансон вместе с помощниками и последними жертвами разобрал свою страшную машину.
На следующий день в трибунал никого не вызывали, и слух подтвердился. Робеспьер, с перевязанным грязной тряпкой лицом, отправился на эшафот вместе с братом Огюстеном, красавцем Сен-Жюстом и верными друзьями, которых хватило на три повозки. На этот раз окна на улице Сент-Оноре открылись, из них выглядывала прилично одетая публика. На казни присутствовали красивые женщины в изысканных туалетах.
Кошмар закончился. Люди ликовали.
Лаура и госпожа де Сент-Альферин, плача, обнялись. Даже если страстно желать смерти, все равно прекрасно почувствовать себя живой и больше не испытывать страха!
Никогда солнце не казалось этим людям таким лучезарным, как в то августовское утро, когда перед ними распахнулись ворота тюрьмы.
В Майском дворе, где больше не стояли повозки Сансона, собралась огромная толпа. Родственники и друзья пришли встретить тех, кто вернулся из страны отчаяния и смерти. Люди толкали друг друга, поднимались на цыпочки, чтобы увидеть родное лицо. Несмотря на текущие по щекам слезы, все сияли от счастья.
Первым Лаура увидела Питу. Оставив Евлалию, она бросилась к нему с радостным криком.
– Благодарение богу, вы живы, друг мой! Я так волновалась за вас! Каждый день я боялась увидеть вас в этом страшном низком зале…
Взволнованный Питу не находил слов. Он молча обнял молодую женщину и поцеловал ее, но быстро отступил, давая дорогу Жуану. Жоэль выглядел ужасно: в волосах его появилась седина, синяки под глазами свидетельствовали о бессонных ночах.
Лаура положила руки ему на плечи и привлекла к себе:
– Жоэль! У меня нет слов, чтобы выразить мои чувства! Благодаря вашей заботе я прожила эти дни, не страдая от голода.
– Я всего лишь исполнял свои обязанности. Разве я не ваш слуга?
– Нет, вы мой друг, и я давно это знала! И этого друга я хочу надолго сохранить…
– Если бы это зависело только от меня, вы бы от этого друга никогда не избавились, – прокашлявшись, сказал Жоэль. – Вас тут ждут…
Он отошел в сторону, и Лаура увидела Жана де Баца, который в двух шагах от нее обнимал свою старинную подругу Лали. Графиня плакала. Когда Лаура подошла к ним, барон передал Евлалию Питу и обернулся к ней. Они стояли совсем близко друг к другу, но не произносили ни слова, и только их глаза вели разговор о любви. Они без слов рассказывали о том, что им довелось пережить и как они до сих пор страдают. Возможно, никогда раньше Жан и Лаура так не любили друг друга, но образ Мари, погибшей на гильотине, стоял между ними и запрещал им отдаться своей страсти.
– Может быть, позже? – наконец ответила Лаура на немой вопрос, который Жан не осмелился произнести вслух. – Пусть пройдет время.
– Я всегда принадлежал и буду принадлежать вам. Я приеду по первому зову. Куда вы направитесь сейчас?
Лаура протянула руку и привлекла к себе Евлалию.
– Мы с Лали