Кровавая месса

из последних сил. Ей даже приходило в голову уехать из этого дома, который она привыкла считать своим, и снова вернуться на улицу Менар. Англичанка, казалось, присутствовала всюду, во все вмешивалась и всегда находила предлог перевести разговор на предмет ее обожания – Марию-Антуанетту. Она только о королеве и говорила, играла на арфе мелодии, которые нравились ее величеству, снова и снова пересказывала Мари события того незабываемого дня, когда она в Версале в первый раз увидела королеву. К тому же де Бац теперь почти не появлялся в Шаронне, но даже в эти редкие моменты Мари и Жану не удавалось побыть наедине. Шарлотта немедленно набрасывалась на барона с вопросом, когда же ее наконец поведут в Тампль, и не желала слушать никакие отговорки.
Однажды она заявила, что не находит себе места в Шаронне, и пожелала переселиться поближе к башне, где страдала ее королева. Зная, что рядом с Тамплем живет друг барона адвокат Ив Кормье, она, недолго думая, отправилась к нему и попросила пристанища. Однако адвокат, предупрежденный де Бацем, был вежлив, но непреклонен. Он не может иметь чести принять у себя леди Аткинс, потому что его жена слаба здоровьем. Госпожа Кормье иногда впадает в истерику и отличается болезненной ревностью. Она не выносит присутствия в доме никакой посторонней женщины, кроме пожилой камеристки, которая ее воспитала. Сообщив все это, адвокат заверил Шарлотту, что он останется искренне преданным делу спасения королевы.
Как-то вечером, заглянув лишь ненадолго в свою секцию, солдат Национальной гвардии Форже отправился к старому монастырю Святой Магдалины Тренельской. Когда стемнело, из ворот заброшенной обители вышел барон де Бац и прогулочным шагом направился к своему дому в Шаронне. Он сообщил своим домашним новость – похищение королевской семьи должно состояться 21 июня. Мари ахнула, испытывая одновременно радость и тревогу, а Шарлотта Аткинс сначала разразилась громкими рыданиями, а потом обратилась к небесам с истовой молитвой о помощи заговорщикам.
Эта ночь была для Мари упоительной. Наконец-то ее возлюбленный принадлежал только ей! И он любил ее с такой страстью, что не нужны были никакие слова. Молодая женщина и так поняла, как Жану ее не хватало. Казалось, он никак не может насытиться ею.
Когда Жан наконец заснул, Мари вдруг стало грустно, она долго рассматривала его лицо – лицо человека, который был смыслом ее жизни. Как это часто случается с людьми действия, сну никогда не удавалось завладеть бароном полностью. Легкое подрагивание уголков губ или напряженная складка между бровями выдавали его готовность проснуться при малейшем шорохе и схватиться за шпагу, которая всегда висела у его изголовья.
Мари чувствовала, что пройдет еще множество дней, прежде чем повторится эта ночь любви. Она понимала, что Жан не принадлежит только ей, но он не принадлежал и самому себе. Это прекрасное, могучее тело, это гордое и благородное сердце целиком принадлежали только королю – пусть даже им был всего лишь восьмилетний мальчик. И с этим приходилось мириться! Попытаться остановить де Баца, не дать ему идти выбранной им дорогой значило потерять его навсегда. А Мари знала, что готова на все – на разлуку, лишения, страдания, – только бы вновь ощутить радость оттого, что его сердце бьется рядом, что его дыхание смешивается с ее дыханием.
Очень осторожно Мари попыталась встать, чтобы успеть привести себя в порядок, пока он не проснулся. Она так поступала всегда, зная, что Жану нравится по утрам видеть ее свежей, очаровательной, надушенной, с блестящими шелковистыми волосами, перевязанными светлой атласной лентой. Но на этот раз он не дал ей даже шевельнуться. Инстинктивно его руки еще крепче обняли Мари.
– Не уходи! – прошептал Жан, не открывая глаз. – Останься со мной подольше…
С радостным вздохом она прижалась к нему. До рассвета было еще далеко. Во всяком случае, ей так хотелось в это верить…
Тем временем Питу отправился к Лауре, чтобы объяснить ей ее задачу и предупредить о назначенном дне. В последнее время ему практически не удавалось остаться с Лаурой наедине: ревнивый и подозрительный Жоэль Жуан не отходил от них ни на шаг. От крепкой дружбы, связавшей когда-то двух молодых людей, не осталось и следа. С тех пор как Жуан снова встретил Лауру и помог ей найти мать, он вел себя так, словно молодая женщина стала его собственностью. Это просто бросалось в глаза. Его ревность обрушивалась на любого мало-мальски прилично одетого мужчину, который навещал Лауру в ее доме на улице Монблан. Молодой женщине неоднократно приходилось делать ему замечания. Но Жуан с какой-то особенной интонацией произносил всего одну фразу: «Я не хочу, чтобы вам снова причинили боль!» – и Лаура снова прощала