Кровавая обитель

из-под коротких кожаных штанов, три раза ударил об землю увитым цветами посохом, и все сразу же повернулись к центральному входу в гостиницу.
Весь секрет состоял в том, что сегодня молодой владелец отеля «Энвалира» Антонио Лопец обручался с ангельски прекрасной девушкой из соседнего местечка Солде. Ровно в одиннадцать зазвонили колокола часовни, и падре Себастьян, специально прибывший для проведения церемонии бракосочетания из церкви Сант-Джоан-де-Каселлес, соединил руки молодых и объявил их отныне и навеки мужем и женой перед Богом и людьми.
В тесной часовне удалось разместить всего двадцать персон гостей, это были ближайшие родственники жениха и невесты. Торжественно и немного смущенно стояли они у роскошно украшенного алтаря, любуясь счастьем молодых супругов.
Церемония завершилась, и гости последовали за старым падре и сияющими молодостью женихом и невестой наружу, в ослепительно белый снег, где их ожидали около двухсот друзей, знакомых, туристов и просто любопытных. Над плато пронесся хор приветственных криков, в новобрачных полетели цветы и маленькие веночки из еловых веток с шишками — таковы были местные обычаи. Наконец все стихло.
Антонио и Кандиа Лопец преклонили колени перед падре прямо на снегу. Священник простер над ними золотой епископский посох с закругленной ручкой. Было странно видеть его в руках священнослужителя в ранге падре. Особенно бросались в глаза крупные, чистой воды драгоценные камни, щедро покрывавшие всю поверхность таинственного ритуального предмета. Никто и никогда не встречал еще подобной красоты и великолепия.
Фрэнк Николсон ненавязчиво затесался в толпу, стараясь найти место повыше, чтобы не упустить ни одной подробности происходящего. Впрочем, в этом не было особой нужды, так как его длинная и стройная фигура возвышалась над бархатными шляпами и накрахмаленными белыми платками местных жителей почти на десять сантиметров.
Падре Себастьян коснулся скипетром супругов и тихо произнес несколько слов на латыни, которая всегда была слабым местом Фрэнка.
Антонио и Кандиа склонились до земли.
Вдруг в толпе поднялся какой-то гул.
Все как по команде повернули головы на запад, где среди древних холмов виднелись руины придавленного обрушившейся скалой монастыря. Несмотря на солнечную погоду, там кучковались облака, их черная тень резко отделяла развалины от сверкающего на солнце снега перед часовней.
Но это необычное явление продлилось лишь несколько минут. Внезапно налетевший неизвестно откуда ветер, словно испугавшись епископского посоха, отогнал их за горизонт. Над серыми стенами вновь заиграли солнечные лучи.
Все облегченно вздохнули.
От Фрэнка Николсона не укрылось, что на счастливых лицах Антонио и Кандии на какое-то мгновение появилось выражение ужаса, так же стремительно уступившее место блаженству. Они оказались единственными, кто не повернул головы на запад.
— Что это значит? — обратился Фрэнк к стоящему рядом старому пиренейцу с обветренным лицом.
Мужчина неохотно поднят голову и внимательно посмотрел на спрашивавшего.
Улыбка озарила его беззубый рот.
— А, юстед хабла эспаньол, — с удовольствием произнес он. Когда Николсон утвердительно кивнул, старик сразу посерьезнел.
— Эти руины — остатки монастыря Сан-Эстебан, попавшего во власть Сатаны, — печально объяснил он. — Вы заметили облака? Золотой скипетр Сант-Джоан-де-Каселлес прогнал злых духов, готовившихся помешать счастью новобрачных.
— Вы не могли бы поподробнее рассказать мне об этом, отец? — вежливо попросил Фрэнк.
Старик протестующе поднял обе руки.
— Спросите падре Себастьяна, синьор, если вас заинтересовала эта тема, — сухо сказал он, а потом пиренейца оттеснили назад, и он был этому явно рад.
Высоко вознеся над головой скипетр, падре Себастьян расчищал путь Антонио и Кандии. Огромная толпа тоже пришла в движение. Все направились в отель.
Фрэнк Николсон замер на месте, настолько необычно романтичной показалась жителю Лондона открывшаяся взору картина. Антонио Лопец в свадебном костюме, увешанном бляшками, его молодая супруга в вихре белоснежных кружев, а между ними падре с развевающимися седыми локонами и драгоценным скипетром в руках…
Вдруг Фрэнк Николсон вздрогнул.
Он даже позабыл поприветствовать проходивших мимо него Антонио и Кандию, мило улыбающихся долговязому англичанину.
— Проклятье, — произнес за его спиной голос на чистом нью-йоркском слэнге, — за эту штучку братья могут отвалить миллион зелененьких.
— Больше, — возразил более интеллигентный голос, — если учесть его историческую