Крылатая смерть

метели перестал как-либо выглядеть вообще — занесенный свежим снегом. Вот только Сене, на чьих глазах и происходило это, самой природой устроенное, погребение крылатого монстра оттого было не легче.
Ветер пронизывал насквозь — не спасала даже одежда, которую хелема Сене милостиво оставили. Видать, совесть не позволила поступить иначе, да остатки чувства благодарности. А может, даже здесь не обошлось без умысла и расчета в исполнении въедливого шамана. Как он там говорил? Масдулаги нужен страх, они питались страхом, и чтобы предстать перед крылатыми монстрами боящимся, жертва должна быть, как минимум, живой. А не, скажем, давшей дуба раньше времени в морозную ночь.
Снег летел в лицо, в глаза, нос и рот, заставляя жмуриться и елозить у столба в тщетных попытках хоть немного отвернуться в сторону от даже не снегопада — скорее, снежного потока. Другие снежинки приземлялись на меховую жилетку и джинсы. Некоторые таяли, но большинство находило Сенину одежду подходящим местом, чтобы остаться погостить надолго.
И снежинок таких становилось все больше. Сеня понимал, что потребуется не так уж много времени, прежде чем он сам покроется снегом подобно трупу Масдулаги. Но еще раньше привязанного к столбу человека грозил доконать мороз, усиливавшийся, казалось, с каждой минутой. Воздух густел, наполненный морозом; дышать им становилось все тяжелее. Невидимыми холодными змейками мороз проникал и под одежду Сени, почти не препятствующую.
В общем, вне зависимости от того, явятся ли Масдулаги отомстить за своего убитого сородича, пережить эту ночь Сене не стоило и мечтать.
Когда холод внезапно отпустил… точнее, перестал ощущаться — момент этот Сеня воспринял на удивление спокойно. С толикой облегчения даже. Вроде как вот оно: конец всему, в том числе и мучениям. Поздно бояться и переживать. Не дождались Масдулаги свою жертву, если вообще на нее действительно претендовали. А у Хубара должно неслабо бомбануть, когда наутро он обнаружит у столба Сенин труп — обмороженный, занесенный снегом, но не съеденный. То есть вроде как отвергли Масдулаги такую жертву. Не получилось у шамана искупить предполагаемые грехи племени столь малой ценой. Не исключено, что после этой неудачи следующим кандидатом на жертвоприношение мог стать и сам Хубар.
Так, не слишком уместно в его положении, мысли Сени свернули на колею злорадства и пожеланий облома да всяческих неприятностей своим погубителям. За злорадством пришло уж совсем неуместное хорошее настроение. И потому, ощутив уже не просто отсутствие холода, но… тепло, Сеня даже некоторое разочарование почувствовал. Мол, как же так — я не умру? Не умру прежде, чем сюда нагрянут Масдулаги и захотят отведать свежемороженой человечины? Если вообще нагрянут и захотят. Но это значило, что попортить напоследок кровь неблагодарным сволочам-хелема вместе с главсволочью в должности шамана не удастся.
За разочарованием пришло удивление — запоздалое. Сеня не понимал, откуда могло взяться тепло. Откуда — в зимнюю-то ночь, под вьюгой?! Да, то был не потогонный удушающий жар, как в бане. Но температура, судя по ощущениям, была точно выше нуля по Цельсию. Причем заметно выше: снежинки на Сениной одежде стремительно таяли, превращаясь в капельки влаги.
Объяснение не заставило себя ждать. Причем такое, что Сеня готов был орать от радости и плясать. Готов был, да не мог — по крайней мере, плясать. Путы, привязывавшие его к столбу, не давали. А драть глотку или даже просто открывать рот Сеня… боялся. Опасался подспудно, что может вспугнуть эту неожиданную удачу, улыбнувшуюся ему так вовремя.
Вокруг столба с привязанным к нему человеком начал сгущаться туман. Да-да, тот самый туман, ждать который, по Сениным расчетам, ему предстояло еще несколько месяцев.
Что ж. Всегда же приятно ошибиться подобным образом!
«Deus ex Machina», — вспомнилось Сене в этой связи выражение, восходившее, кажется, к древнегреческим трагедиям. И пусть до цивилизации уровня хотя бы древнегреческой (с театрами, философами и симпозиумами) этому миру еще было ох, как далеко, но Сенину личную трагедию стоящая за туманом сверхъестественная сила, предотвратить все же помогла.
Плотной непроницаемой завесой туман отгородил Сеню и от снегопада — враз, казалось, иссякшего, и от уже почти не досаждавшего ветра. Еще больше сгущаясь (куда больше, казалось бы!) туман приник к Сене вплотную, застилая глаза. Не давая видеть ничего, кроме тумана — ни снега под ногами, ни веревок из жил, оплетавших его тело, ни собственной одежды.
И даже чувствовать собственное тело — раненое, отравленное и до конца еще не согревшееся — Сеня перестал. Правда, всего на мгновение.
Затем