Сталинград. Осень 1942 года… Младший лейтенант Виктор Туровцев сбил в воздушном бою немецкий истребитель, но и сам не уберегся. Его самолет умудрился поджечь второй немец. К счастью, Туровцев сумел выпрыгнуть с парашютом и сравнительно легко отделался. И даже был награжден орденом Красного Знамени. А в качестве трофея достался младшему лейтенанту «Вальтер», когда-то принадлежавший фашистскому асу фон Леевитцу… И все бы ничего, если бы не одна заковыка. В теле летчика-героя «поселилась» личность совсем другого человека, нашего современника, который еще недавно был баронетом Онто ля Реганом, одним из лучших рыцарей на планете Мать…
Авторы: Языков Олег Викторович
Хочу вам сказать, что тогда я этого документа, естественно, не видел. А то бы непременно спросил подполковника Воронова: «А как же вас, батенька, на самом деле звать-то?»
Да! Самое интересное было то, что ЭТИ снаряды никакому воздействию не подвергались, и пирозаряда не несли…
Да, а вопрос-то подполковнику Воронову следовало бы изменить: «А ты, вообще-то, кто, Ворон? А, птиц? Отвечай! А ну, каркни, что-нибудь!».
А меня душило беспокойство и тревога. Я места себе не находил. Наконец, я уяснил причину беспокойства, сам себя назвал тупицей и чурбаном бесчувственным, выпросил у командира машину, и поехал в штаб воздушной армии. Мне был нужен солидный узел связи…
В штабе я уже успел кое с кем познакомиться, столкнуться стаканами, и к моим просьбам прислушивались. Так что, через полчаса я уже сидел в аппаратной узла связи и надрывался криком: «Трубач?! Дай «Гвоздику»! «Гвоздику», говорю, дай!»
Ф-ф-фухх, ну и связь! Действительно, так проще докричаться, — без телефона…
— «Гвоздика»? Наконец-то! Нет, это я не вам, девушка! Я говорю – не вам! А зачем к вам звоню? Тьфу, ты, пропади все пропадом! Нет, девушка, это опять не вам! Да не вам, я говорю, черт меня побери! Дайте мне ночников… Не знаю я, какой у них сейчас позывной… Был вроде «Сова»… Да не знаю я! Я вам из Курска звоню, помогай, девушка! Я своей невесте звоню – помогай, родная!
— «Сова»? Наконец-то! Это вас бывший сосед по Крымской тревожит, мой позывной – «Дед». Покричи мне, девонька, к трубе старшего лейтенанта Лебедеву… Ага, Катю… Жду…
Пауза… Я переложил трубку в другую руку и улыбнулся девушке-телефонистке, которая сидела с покрасневшими щеками, и делала вид, что она совсем-совсем, ну абсолютно – не прислушивается к разговору…
В трубке что-то стукнуло, я еле-еле разобрал: «Кто? Де-е-д?», стукнуло снова, и я услышал низкий, с хрипотцой от бесчисленных папирос, голос «матери-игуменьи» – командирши полка «ночных ведьм».
— Виктор? Виктор… мы тебе и написать не могли, номера полевой почты не знали…
А потом… ровный, стылый, далекий голос сказал главное.
— Катя погибла, Виктор. Уже два дня прошло, как она не вернулась из боевого вылета. Сгорела в своем самолете, Витя… Ты уж крепись, ты ведь мужчина, офицер… герой-летчик. Крепись, Виктор, и надейся – может, жива? Мертвой ее ведь не видели…
Дальше я не слушал. Меня накрыла какая-то темнота… Последнее, что я помню, это писк «Товарищ майор?»
В себя я пришел от доброй, дружеской оплеухи.
— Вот так, вот и хорошо! Вот и ладненько! Не к лицу боевому офицеру сознание, как какой-то тургеневской барышне, терять! Ну-ка, майор!
Я тряхнул головой. В глазах прояснилось, спала красная пелена бешенства, безысходной ярости и тоски. Я посмотрел на зажатую в побелевших пальцах телефонную трубку и осторожно положил ее на стол. На аппарат не стал класть. Боялся, что промажу.
— Хто… Кто мне врезал? А-а, это ты, капитан! Спасибо… Извини – что-то голова закружилась. И сердце зашлось… Переутомление, наверное. Извини… Я пойду? Спасибо вам, девушка. Не надо плакать… я же не плачу…
Как я дошел до машины и как мы доехали до «Узла» – я не помню. Не удержалось в памяти… Помню лишь белый, раскаленный диск солнца, на который я неотрывно смотрел, часто смаргивая слезящимися глазами. Помню, что зашел в санчасть и нашел Кошкина.
— Доктор, спирт есть? Налей мне стакан… На две трети… Что, коньяк? Это даже лучше – налей полный. Фф-у. — Я крепко потер лицо руками. — Я у тебя в изоляторе прилягу. Меня ни для кого нет. На два часа, понял? Ни – для – кого! Все – иди. Нечего на меня смотреть – дырку протрешь. Ничего со мной не будет. Иди.
Что случилось – все узнали довольно быстро. В армии, как и в деревне, скрыть что-либо невозможно. Бывало, маршалы еще только задумаются: «А не заделать ли нам, Иосиф Виссарионович, козу Гитлеру?», а старые солдаты уже с уверенностью говорят: «Скоро наступать будем!»
Так вот… Все, значит, и узнали… Да я особого секрета и не делал. В любом случае – уже поздно замалчивать. Но – молодцы. Тактично дали понять, что поддерживают, скорбят, помогут отомстить. И все, в рану пальцами не лезли, в курилке поведение зама по боевой не обсуждали. Я оценил.
Стакан коньяку и два часа отлежки с сухими глазами и стиснутыми кулаками помогли. Сердце чуть отпустило. Но боль осталась. Ничего, мы на фронте. Как эту боль снимать, я знаю… Есть средство.
А пока – надо готовиться к следующей фазе войсковых испытаний и противостояния с немецкими асами. Если я и подполковник Воронов не ошибаемся, сюда очень скоро будет переброшена какая-нибудь небольшая
