Крылья за моей спиной

свою точку зрения, а Солнцева неожиданно поняла, что в кругу своей семьи речи Ларисы Евгеньевны столь серьёзно не воспринимают. Будущая свекровь едва ли не приказы раздавала, но Аркадия Львовна легко отмахивалась от неё, Серёжка смеялся, а Борис Иванович жену за талию приобнимал, усаживал обратно за стол и предлагал продолжить ужин. И самое удивительное, что Лариса Евгеньевна не огорчалась и не обижалась, а спокойно продолжала ужин.
Настю же воспринимали, как нечто неизбежное, она пришла к такому выводу спустя какое-то время, но без враждебности. Никто не фыркал в спину, не ругался шёпотом на кухне, не выговаривал Серёжке под вечер о том, какую он глупость сделал. Именно этого она опасалась, если честно. И старалась не делать каких-то опрометчивых шагов, не лезла в домашние дела без спроса, не устанавливала своих правил. Возможно, была чересчур робка в первое время, но поделать с этим ничего не могла. Ей не нравилось то, как изменилась её жизнь. Она не привыкла оставаться в стороне, а тут чужой дом, чужие привычки, город чужой. Даже уйти и выйти некуда. Настя боялась уходить одна далеко от дома. Москва — огромна, и в Насте жил страх потеряться, закружиться в лабиринте улиц. Но она не жаловалась, даже родителям, когда те звонили. Знала, что они расстроятся, будут переживать, а она им и без того тревог и огорчений много доставила.
Легче стало после того, как однажды вечером, дожидаясь Серёжку, разговорилась с Аркадией Львовной. Та позвала её попить чаю на кухне, и Настя вначале весьма неохотно покинула их с Серёжкой комнату, которая стала её убежищем. Да и не знала о чём с Аркадией Львовной говорить. Та порхала по квартире, словно ей не седьмой десяток, а максимум тридцать. Не показывалась из своей комнаты без причёски и макияжа, одевалась очень продумано и строго, и всегда была готова встретить гостей. А в дом к Маркеловым приходило много людей. То к Ивану Павловичу — коллеги, ученики, подчинённые; то к Аркадии Львовне приходили знакомые и друзья, работники музеев, клиенты. Лариса Евгеньевна и Борис Иванович большую часть дня отсутствовали, появлялись только вечером, Серёжка тоже утром уходил и появлялся лишь после обеда. Вот и получилось, что Настя с Маркеловыми-старшими больше всего времени проводила. Те были любезны, но не более, заботливы, но вся их забота относилась к будущему правнуку. И поэтому Настя совсем не ожидала, что Аркадия Львовна решит познакомиться с ней поближе, и уж точно не ожидала, что старушке удастся её заинтересовать. Та, за чаем, говорила о своей молодости, о своей работе, об искусстве, расспрашивала Настю о её родителях и планах на будущее, которые в один день изменились. Солнцева сама не заметила, как рассказала о поступлении в институт, а потом принялась говорить о том, как странно себя чувствует в Москве. Спохватилась неожиданно, испугавшись, что могла Аркадию Львовну своим признанием обидеть, но та неожиданно кивнула и таинственным шёпотом сообщила, что несколько лет не могла привыкнуть к столице, когда приехала сюда вслед за мужем сорок лет назад.
— А я думала, вы москвичка, — проговорила удивлённая Настя.
— Так теперь уже москвичка! Никто не придерётся. Пусть поспорят со мной, и увидим, кто больше об этом городе знает. Я, приезжая, или тот, кто в этом городе родился.
— А я никогда не хотела жить в Москве, — призналась Настя. — И не думала, что здесь окажусь.
— Это ты не думала, а на судьбе другое написано. Так, значит, нужно.
Все Маркеловы были уверены, что у Насти с Сергеем то самое пылкое юношеское чувство. Ещё не любовь, но нечто обжигающее и будоражащее. И уж в Настиной любви к их Серёженьке не сомневались. Поэтому, наверное, и смирились с её появлением. И о здоровье её заботились, и внука-правнука ждали, а Насте за всё это стыдно было. Как рассказать о том, что их с Сергеем кроме общей постели, по сути, и не связывает ничего? Нет, он не стеснялся её, со всеми друзьями познакомил, они много времени вместе проводили, когда оно у него было, конечно. Гуляли, Серёжа ей город показывал, по магазинам ходили, к свадьбе готовились, ему даже удавалось её рассмешить, но избавиться от мыслей о том, что она здесь чужая, что Серёжка ей не рад, что всё в их жизнях, что шли параллельно, слишком быстро изменилось, никак не получалось. Настя впитывала в себя новый образ жизни, оглядывалась по сторонам, каждый день видела что-то новое и для себя удивительное, но в душе продолжала тосковать и страдать по прошлой жизни. Особенно вечерами ей не хватало родителей, своей маленькой комнаты, своего диванчика и привычных, милых сердцу, вещей. Не хватало спокойствия и одиночества, и удивлялась, как раньше могла всё это не ценить. Простота и лёгкость ушли, уступив место новизне ощущений и суете большого города,