Кухарка тайного советника

умеешь, потом я в лес поеду, проверю свою избушку, загляну в деревню. А ты собирайся потихоньку. Да не волнуйся, мы тебе контракт оформим, будет приличная зарплата. А там, глядишь, и пристроим тебя в столице-то. Всяко лучше, чем здесь.
— Мне Кобор нравится, — тускло ответила я. — И работа моя нравится.
— И Лисовский нравится, да? — продолжил за меня дед. — Что ж, твоя жизнь, твои решения.

Я вернулась на кухню, едва не плача. Марика с Беляной, которые утром нос от меня воротили, тут же принялись вокруг меня крутиться — сунули в руки чашку с ромашковым чаем, усадили на стул.
— Ругался? — не выдержала Беляна. — Ну, дед, сильно ругался, да?
— Хуже, — мрачно ответила я. — Отечество призывает на службу. Раз я у Лисовского «зеркало» разглядела, то теперь должна остальных советников проверять.
— Ну и правильно, — неожиданно заявила Марика. — Нечего тебе тут в кухне сидеть. Ты — дама знатная. Тебе при дворе место.
— Я знатная? — изумилась я. — Да я всю жизнь на кухне!
— Ты, ты! И держишься строго, и разговариваешь грамотно, и лишнего себе не позволяешь, ко всем ровна. Породу, ее под фартуком не спрячешь. Вон меня в платье бальное одень — буду как обезьяна шимпанзи, я в цирке видела. А ты — как королева будешь. Я не знаю, что у тебя в жизни случилось, а только видно, что ты не из простых горожан.
Я глаза опустила: если так судить, то да, не из простых. Все же до шестнадцати лет я действительно считалась едва ли не аристократкой, а то, что заложено в детстве, навсегда остается. И как приборами пользоваться, знаю, и как одеваться на всякие мероприятия, и как в обществе себя вести. И с осанкой проблем нет, несмотря на рост-спасибо школе моделей.
Кстати, Софья тоже ходит очень ровно, горделиво. Тоже — воспитание.
— Мне нравится моя жизнь такой, какая она есть, — наконец, сообщила я Марике.
— Ну и зря, — отрезала она. — Я вначале тебе очень завидовала: и кухаркой-то тебя сразу взяли, когда я с посудомойки начинала, и Лисовский на тебя смотрит, и маги на задних лапках вокруг прыгают. На рынке тебя уважают, даже лирра Рябина не осмеливается тебе возразить. А потом поняла, что ты так себя поставила. Ты действительно умная, строгая, но справедливая. Прежняя кухарка знаешь, какая была змеюка? Только командовала да горло драла. Могла и ударить, и толкнуть, чуть что не по ней. Когда она к матери больной в деревню уехала, мы все выдохнули и дружно льеру Зеленову сказали: сами справимся, не нужно нам никого. Но не справлялись, конечно. Работы много. А с тобой вроде бы и легче не стало, а кое-где даже сложнее, но всё успеваем и всё получается.
— Спасибо тебе, — выдохнула я. — Мне так приятна ваша поддержка!
— Оль, ты, когда хозяйкой здесь станешь, нас не забывай только, — усмехнулась Беляна. — И давай, сопли утирай — обед сам себя не сварит.
Я засмеялась, сделав вид, что не заметила про «хозяйку» и принялась за работу: чистить, резать, в кастрюлю закидывать, солить, мешать… В кухне работа никогда не кончается.
После обеда Гродный с дедом меня взяли под руки и потащили в отдел магического учета: тестировать, стало быть. Я уже не сопротивлялась, потому что понимала: если Гродному я еще могу возразить, то с дедом спорить бессмысленно. Он сам кого хочешь переспорит.
Дед пошел первым, а мы с Йозефом остались ждать его в коридоре возле большого окна.
— Ольга, а вы ему про льеру Елену рассказывали? — тихо спросил Гродный. — Нет? И не рассказывайте пока. Я запрос в архив отправил, а потом, наверное, сам в столицу поеду. Меня терзают смутные сомнения… Кстати, вы не знаете, зачем Субарова вообще из леса дернули? Он же там как сыч сидел много лет. А тут вдруг смотри-ка — бороду подстриг, лапти сбросил. Да и «зеркала», ладно б одно, а так много! Не нравится мне всё это…
— Дед мне не докладывал, но Демьян точно знает, — вспомнила я. — Он ведь деду вызов из столицы и привез.
— Вот как? Спасибо, поговорю с ним. Пойдемте, нас зовут уже.
Помимо деда и неприятного мне Иволгина, в кабинете находились пятеро мужчин и две женщины. Как я ни щурилась, как ни отводила глаза — совершенно обычных.
Иволгин злился. Он, кажется, считал, что я притворяюсь. Пытался на меня орать, но был жестко одернут дедом. Я очень не люблю, когда на меня орут, особенно заслуженно. Теряюсь, начинаю нервничать, косячить.
— Льеры, ничего, совсем ничего! — взмолилась о пощаде я. — Разве что вокруг того, с усами, как-то не так воздух колышется, но это я могла сама себе придумать!
— Усатый? — оживился Иволгин. — Усатый — это хорошо. Ладно, льера, не будем вас больше мучить. Еще чуть