Лазоревый грех

насладиться им целиком. Меня преследовали слова Джейсона — насчет того, что я никому не отдаю себя полностью. От Натэниела я утаивала приличные куски. От него я прятала куда больше, чем от других мужчин, потому что не верила, что смогу его удержать. Когда я возьму ardeur под контроль, мне не нужен будет pomme de sang каждый день. Когда я смогу питать ardeur на расстоянии, как Жан-Клод, я обойдусь без pomme de sang. Обойдусь ли?
У него был встревоженный вид.
— Анита, что с тобой?
Я замотала головой.
Он шагнул ко мне, и от этого легкого движения его волосы завихрились на плече. Он небрежно мотнул головой, отправляя их за спину.
Мне пришлось закрыть глаза и сосредоточиться только на дыхании. Я не заплачу. Не заплачу, так всех и еще раз так. Каждый раз, когда я думала, что уже пролила последние слезы по Ричарду, оказывалось, что я ошибаюсь. Каждый раз, когда я думала, что он не найдет нового способа заставить меня плакать, он его находил. Ничто не превращается в ненависть настолько жгучую, как бывшая любовь.
Я открыла глаза и увидела Натэниела на расстоянии вытянутой руки. Я смотрела в эти полные сочувствия сиреневые глаза, в нежное заботливое лицо, и ненавидела его. Не знаю почему. Но ненавидела будь здоров. За то, что он не кое-кто другой. За то, что у него волосы до колен. Ненавидела, потому что я его не любила. Или за то, что любила. Но не так, как Ричарда. Ричарда я ненавидела, а он меня. В этот миг своей жизни я ненавидела всех, всех и все, а больше всех — себя.
— Мы уезжаем, — сказала я.
— Что? — нахмурился он.
— Ты, я, Джейсон, все мы отсюда уезжаем. Все равно я должна закинуть Джейсона в «Цирк» до того, как Жан-Клод проснется. Пакуем сумку, а дом оставляем Ричарду.
Натэниел вытаращил глаза:
— То есть мы покидаем дом на все время, что здесь будет Ричард?
Я закивала, может быть, слишком быстро, может быть, слишком часто. Но у меня есть план, и я его держалась.
— Что скажет Мика?
Я мотнула головой:
— Может приехать к нам в «Цирк проклятых». Натэниел секунду на меня посмотрел, потом пожал плечами:
— Сколько он здесь пробудет?
— Не знаю, — ответила я и отвела взгляд. Он не возражал, не стал обвинять меня в трусости. Он просто держался фактов: мы уезжаем. На сколько?
— Я запакуюсь на пару дней. Если нам понадобится еще что-нибудь, я съезжу.
— Так и сделай, — сказала я.
Он пошел к двери, оставив меня озираться в комнате.
— Твой ремень в ногах кровати.
Это заставило меня на него взглянуть. Что-то было в его глазах более взрослое, что заставило меня поежиться и отвернуться, но я уже и так убегала от Ричарда и одновременно убегать еще от чего-нибудь не могла. Не больше одного акта крайней трусости в день — иначе мое самолюбие не выдержит.
— Спасибо, — сказала я слишком тихо, слишком хрипло, слишком еще как-то.
— Тебе тоже собрать сумку? — спросил он с ничего не выражающим лицом, будто сообразил, что сейчас любое выражение меня ранит.
— Я могу собраться.
— Я могу собрать вещи для нас обоих, Анита, это не проблема.
Я стала было спорить, но остановилась. Последние двадцать минут я искала портупею, мимо которой прошла по меньшей мере дважды. Если я в таком состоянии стану собирать вещи, то могу нижнее белье забыть.
— Ладно.
— Что мне сказать сержанту Зебровски?
— Я с ним поговорю, пока ты будешь собираться.
Я не торопясь заправила рубашку, надела портупею и на нее — наплечную кобуру. Машинально проверила, полна ли обойма в пистолете. Я начала что-то говорить Натэниелу, этим взрослым глазам на юном лице, но мне совершенно нечего было сказать. Мы сбегаем из дому, пока Ричард не уйдет. При этом решении мне сказать было совершенно нечего.
Я оставила Натэниела и пошла на кухню взять телефон, гадая, ждет ли еще Зебровски, или его терпение кончилось раньше моего смятения мыслей.

Когда я вошла в кухню, трубка висела на стене, а за кухонным столом сидел Калеб. Из всех новых леопардов, которые появились, когда мы с Микой слили наши парды, он был моим наименее любимым. Хотя он был смазливым, как зазывала, в таком эмтивишном стиле. Каштановые локоны, сбритые по бокам, а на макушке — волной, искусно сброшенной на уши. Темная загорелая кожа, хотя волосы темнее. За то время, что он в городе, загар несколько сошел. Глаза темно-карие, в брови — серебряное колечко. На гладкой коже голого торса выделяется серебряное кольцо, проткнувшее пупок. И еще два новых пирсинга — в сосках крошечные серебряные гантельки. Он всегда ходил с расстегнутой верхней пуговицей джинсов и объяснял это тем, что застегнутые штаны раздражают проколотые места на животе.