Легенды

— А как ты сумел спрятать лемех, когда открыл котомку?
— Я проделал дыру в земле под котомкой, и лемех ушел туда.
— Ты и меня научишь делать такие штуки?
— Постараюсь, если будешь прилежным учеником.
— А как ты заставил дробь высыпаться из ружья?
— Я прорвал бумагу, но дуло опустил он сам, когда потерял штаны.
— А штаны не по твоей вине упали?
— Если бы он надел подтяжки, его штаны остались бы на месте.
— Но ведь это все разрушительные дела? Высыпать дробь, уронить штаны, заставить людей устыдиться того, что не приняли тебя.
— Было бы лучше, если бы они прогнали нас прочь без завтрака?
— Мне и раньше случалось обходиться без завтрака.
— Ну, на тебя не угодишь. С чего это ты вдруг начал придираться ко мне?
— Ты заставил меня построить каноэ собственными руками, чтобы научить меня Созиданию. Вот я и хочу посмотреть, как будешь созидать ты — а ты только и знаешь, что разрушать.
Альвин принял это близко к сердцу. Он не разозлился, но впал в задумчивость и не говорил почти ничего до самой мельницы.

Через неделю Альвин уже работал на мельнице — впервые с тех пор, как покинул отчий дом в Оплоте Церкви и стал кузнечным подмастерьем в Хатрак-Ривер. Он испытал удовольствие, увидев снова жернова и хитрое переплетение передач. Артур Стюарт заметил, что все части, к которым прикасался Альвин, начинали работать с меньшим трением, отчего сила вращения водяного колеса лучше передавалась на жернов. Тот тоже заработал быстрее и глаже, без толчков и перекосов. Рэк Миллер, как звали мельника, тоже заметил это, но он следил за Альвином не столь пристально и счел, что это делается с помощью инструментов и смазки.
— Жестянка с маслом и острый глаз творят чудеса, — сказал Рэк, и Альвин вынужден был согласиться.
Но прошло несколько дней, и счастье Альвина стало тускнеть, потому что он начал замечать то, что Артур Стюарт понял с самого начала: Рэк вполне оправдывал дурную славу, которая закрепилась за мельниками. Действовал он очень хитро. Принесет кто-нибудь смолоть мешок кукурузы, а Рэк швыряет зерно пригоршнями на жернов и после ссыпает из лотка в тот же мешок. Так поступают все мельники. Никто не дает себе труда взвешивать мешок до и после — ведь всем известно, что при помоле часть зерна теряется.
С Рэком дело обстояло немного по-иному, поскольку он держал гусей. Они хозяйничали повсюду — на мельнице, во дворе, на пруду, а по ночам, как поговаривали, и в доме у Рэка. Рэк называл их своими детками, но так говорить было негоже, поскольку всего только пара несушек да пара гусаков оставались в живых после каждой зимы. Артур Стюарт заметил сразу, как эти гуси кормятся до Альвина же это дошло, лишь когда миновал первый порыв его любви к мельнице. Некоторые зерна, как ни старайся, падают на пол, об этом никто не спорит. Но Рэк всегда держал мешок не за верх, а за низ, так что зерна сыпались во все стороны, и гуси кидались на них, как.., как гуси на зерно. А на жернов он кидал кукурузу большими горстями, так что многие зерна попадали не на верхушку, а вбок и, понятное дело, летели в солому на полу, где гуси тут же их подбирали.
— Они теряют добрую четверть своего зерна, — сказал Альвин Артуру Стюарту.
— Ты что, считал зерна? Или взвешивал их в уме?
— Нет, на глаз прикинул. Уж никак не меньше десятой доли.
— Наверное, он полагает, что ворует не он, а гуси.
— Мельник может получать свою десятину, но не вдвое или втрое больше, чтобы откармливать этим гусей.
— Я полагаю, бесполезно указывать тебе, что это не наше дело.
— Из нас двоих взрослый я, а не ты.
— Это ты так говоришь, но я, глядя на тебя, сомневаюсь. Я, к примеру сказать, не мотаюсь по белу свету, оставив беременную жену в Хатрак-Ривер. Меня не сажают в тюрьму и не грозят застрелить из ружья.
— Ты хочешь сказать, что я, видя вора, должен молчать?
— А ты думаешь, тебе кто-то скажет спасибо?
— Может, и скажет.
— За то, что мельник окажется в тюрьме? Где же они будут тогда молоть зерно?
— Ну, мельницу-то в тюрьму не посадят.
— Ага, так ты намерен остаться здесь? И управлять мельницей, пока не обучишь кого-то другого? Может, это буду я? Держу пари, они будут рады платить мельничную десятину вольному негру-подмастерью. О чем ты только думаешь?
Вот именно, о чем? Никто не знал по-настоящему, о чем думает Альвин. Говорил он большей частью правду и не стремился кого-то надуть — но он умел также держать язык за зубами, вот никто и не знал, что у него в голове. Никто, кроме Артура Стюарта. Артур, конечно, был всего лишь мальчик, хотя последнее время рос как на дрожжах — особенно быстро увеличивались у него руки и ноги но один предмет он изучил досконально,