Лесная легенда

как Конрад. Так я себя, по крайней мере, убеждал…
Корчму, где каждый вечер сиживали наши, я, по их рассказу, нашел легко. Время было еще раннее для выпивки, но за столами уже наливались четыре человека, судя по облику и замашкам, записные местные пьянчуги. Корчмарь, сразу видно, продувная бестия, как его и описывали наши, ко мне прямо-таки разлетелся. Чуть поскучнел, узнавши, что мне не нужно ни обеда, ни выпивки, но быстренько растолковал, как найти домишко Конрада. Я туда прямиком и поехал. Пару раз попадались шагавшие с деловым видом польские розыскники, но всякий раз ограничивалось взаимным отданием чести — ну, понятно, у них своих забот по горло, а мне их спрашивать и не о чем…
О Конраде, как обо всех заметных в деревне персонах (от старосты до самых искусных браконьеров) наши успели кое-что разузнать. В том числе и вызывавшее к нему определенную симпатию оказалось, он не поляк, а чистокровный немец (дед с бабкой и мать с отцом по каким-то своим причинам обосновались в этой глухомани еще до создания империи, когда здесь была не она, а Пруссия). Тем не менее он, когда пришли немцы, не записался в фольксдойче

, хотя имел к тому все основания. Автоматически стал бы полноправным гражданином Рейха, что в оккупацию несло немалые выгоды, — но вот не захотел. Был в его биографии и такой интересный момент: он, оказалось, не в местной четырехклассной школе учился, а закончил полноценную гимназию, даже не в повяте, где ее не имелось, а в воеводстве. И после того, да еще отслужив обязательную военную службу при кайзере, вернулся в деревню, где безвылазно и обитал до старости. Жил с огорода, с курятника, но главным образом зарабатывал тем, что лечил травами. Круг пациентов у него был обширный, ездили даже из довольно отдаленных деревенек и хуторов, так что шарлатаном он наверняка не был: крестьяне — народ прижимистый, и зря выкладывать денежки, да не один раз, не станут. Забавно, но те же самые люди, что у него лечились и исправно платили, в то же время считали его кем-то вроде деревенского дурачка или по меньшей мере блаженного. То ли какие-то его высказывания их на это толкнули, то ли своим практичным мужицким умом не могли взять в толк, как такое может быть: чтобы челочек, единственный на всю округу, закончивший воеводскую гимназию, не стал делать карьеру в городе, а вернулся сюда на всю оставшуюся жизнь. Откровенно говоря, у меня самого такое не вполне в голове укладывалось…
Я без труда нашел его избу. Вот он, немаленький огород, окруженный хлипким плетнем, вот он, курятник — он вместе с изрядным куском земли отгорожен проволочной сеткой, и там разгуливают куры, каких я уже видывал в Польше, — побольше наших деревенских и как-то даже посолиднее. И вот что интересно: яблоньки, в отличие от тех, что я видел на других здешних подворьях, не укутаны внизу так, чтобы зимой оголодавшие зайцы их не обгрызли, а курятник, в отличие опять-таки от других, сколочен тяп-ляп, с изрядными щелями меж досками — а ведь тут хватает лисиц, без зазрения совести шаривших по курятникам во все времена года, и в иные щели лиса протиснется запросто…
Едва я остановил машину у невысокой калитки, он показался на пороге — в точности таким описывали, седой как лунь, усы вислые, длинные, совершенно не на немецкий, на чисто польский манер, лицо в морщинах. И взгляд какой-то… глубокий что ли. Не бывает таких глаз ни у деревенски дурачков, ни у «блаженненьких», как розыскник говорю…
Я вошел во двор, козырнул, представился. Он спокойно, неторопливо кивнул, потом спросил:
— Что привело в мой скромный домик пана капитана?
Речь у него была правильная, не совсем деревенская, и, как оказалось позже, в ней гораздо меньше словечек из местного говора, хотя они все же присутствовали, — ну конечно, он здесь родился и прожил почти всю жизнь, ни у кого не получилось бы в таких условиях полностью избавиться от местного диалекта.
Я сказал, чувствуя себя чуточку неловко:
— Хотелось бы поговорить, пан Конрад, если вы не против. Совершенно частным образом, ничего официального…
Он спокойно посторонился:
— Прошу вас.
Вошел следом за мной в небольшие чистенькие сени, провел в комнату, явно служившую, как у нас в старину говорили, горницей. Бедновато, но очень чисто — а ведь он бездетный вдовец, неужели сам управляется? Шкаф, явно сделанный еще при кайзере, стол, покрытый домотканой скатертью с узорами («Интересно, а кто ему стирает? — подумал я машинально. — Или и тут сам управляется?»), два столь же старых, но крепких на вид стула. Икон не видно — ну да, он же, по агентурным данным, не католик, а лютеранин, лютеране икон не держат. И семейных фотографий не видно, хотя поляки их обычно вешают, что