На этот раз Александр Бушков решил не просто удивить своих видавших виды читателей, но и полностью перевернуть их представление о реальных событиях военных лет. Все ли происходящее на войне поддается разумному объяснению? Не допускаем ли мы, что многое из того, что случилось в эти тяжелые годы, имело таинственный, если не мистический оттенок? Проживая вместе с автором лихие фронтовые будни, полные невзгод и опасностей, советуем читателям не вдаваться в подробности и не анализировать описываемые в книге события, потому что некоторым из них все равно не удастся найти никакого объяснения…
Авторы: Бушков Александр
продрав глаза назавтра, обнаружил, что я, и точно, на каком-то этапе лез к личному оружию: пустую кобуру на старательно повешенном на стул ремне с портупеей я, вернувшись от Витьки, тщательно застегнул, но завтра на утро она оказалась расстегнутой, хотя совершенно не помню, когда это я успел…
В общем, потихонечку надирался и, что опять-таки случилось в первый и последний рал в жизни, пел сам себе песни, стараясь особенно не орать. Отчего-то главным образом польские, слышанные от Томшика: и про стрекоз над ручьем, и ту, про самокрутки из писем, с английскими словечками. Два раза подряд выдал и слышанную от Томшика же неведомо кем сочиненную «песенку о проваленной явке», стараясь, как он тогда, выводить на мотив танго:
При Ружицком он ее никогда не пел, чтобы не бередить капитану душу. Говорили, что жена Ружицкого так и погибла, отстреливалась с двумя другими членами группы на проваленной провокатором явке, но немцев было слишком много, хотя живыми они, правда, никого не взяли.
А потом припомнил и ту, местную:
В какой-то момент меня бросило-таки на койку — но не отключило, как я надеялся. Словно бы дуть протрезвел, несмотря на количество к тому времени выпитого. И мерещилась мне в алкогольном полусне всякая чушь. То появлялась Катя, в той же распоясанной гимнастерке, с косой на плече, ничуть не унылая, присаживалась на край койки и заботливо так, ласково просила за нее не беспокоиться и не мотать себе нервы, мол, у нее все хорошо — и перстень этот чертов у нее на руке посверкивал… То объявлялся Борута, вставал возле меня и душевно просил не считать его такой уж сволочью, он, мол, берет только тех, у кого сердце пусто, свободно от любви и полно тоски, так что с ним ей будет только лучше… Исчезали, потом возвращались, снова твердили о том же, пусть и не слово в слово, спели мне даже на два голоса:
А может быть, это я себе под нос пел — прекрасно понимал, что они мне только чудятся в алкогольном дурмане. В конце концов все же провалился в каменный сон без сновидений и уж тем более кошмаров.
Назавтра я уже не нарезался, скорее уж тихонько похмелялся по глоточку, курил без продыху и песен сам себе уже не пел. Нужно было помаленьку приводить себя в порядок: по неписаному правилу после «вольных» следовало явиться к начальству в самом свежем виде, без малейшего
