Лестница из терновника. Трилогия

он удивляется, поворачивается к ней всем телом. — Что ты говоришь, сестра?
— Творец, Анну. Господь. Небеса. Молись, — говорит она тихо и страстно. — Разве не это — последняя надежда правоверного? Ты ведь веруешь, Анну? Молись.
Анну смотрит на неё расширившимися глазами. Он поражён. А Марина рявкает на нас с Эткуру:
— Ну! Зовите силы небесные! Мы же правы, братья! Молитесь! — и обращается к разгорающимся утренним небесам по-русски, страстным, почти фанатичным тоном, с огнём в горящих очах. — Дядя Ваня, говорит резидент Санина, основание экстренной связи — операция «Знамение». Не обошлось. Свяжи меня с Юйти. Каскад готов? Ориентируйтесь на мой сигнал, объект — в полутора метрах от меня. Даю отсчёт. Десять, девять, восемь…
Наши вышвыривают верных за ворота — и останавливаются: теперь и они видят. Уцелевшие канониры Дворца заряжают пушки последними ядрами. Строй синих вздрагивает — и кони делают шаг.
Львята и волки смотрят на Марину — а Марина кричит в небо:
— Четыре! Три! Два! Давай! — и воздевает руки.
И в прозрачной, ещё не выгоревшей небесной лазури вдруг ослепительно вспыхивает алое и золотое пламя, и восходящее солнце раскалывается радужным порталом — и из него собирается огромный и осиянный огненный лик лянчинского Творца, тонкий, мудрый и строгий, как на классическом храмовом барельефе, только живой. И все живые поворачивают головы, смотрят, щурясь, не в силах выдержать нестерпимого света — и падает тишина.
А Творец, голограмма, мираж, знамение, наше рукотворное чудо, простирает длань над Чанграном, над нашей крепостной стеной, над нашими головами, длань — размером с космический крейсер, и легчайший блик от её сияния скользит по нашим лицам — и белые цветы миндаля, или белый снег Кши-На, или манна небесная, сыплются с солнечных пальцев и тают, не долетая до земли. Цветочная метель над Чанграном, над городом без проклятия, над головой Анну, вставшего в рост, когда все остальные рухнули на колени или попадали ниц — цветы Анну, цветы Лянчина, цветы — общий для всех нги символ мира, любви и детства, цветы — древний и забытый сто лет назад, но снова принесённый на эту землю выстрадавшими его смысл бойцами с севера символ любящей женщины, будущего плода, материнства.
Видение, закончившее войну, держится минуты четыре-пять — и медленно растворяется в небесах. И солнце снова — только солнце, но всем понятно, что сам Творец смотрит из сияющего диска его, и все, наши, тамошние, синие, сломав свой совершенный боевой порядок — подходят к крепостной стене, задрав головы, чтобы попытаться увидеть Анну и высшую справедливость… а Анну стоит, опираясь руками на край бойницы, слизывает кровь с губы и смотрит, как эскорт синих стражей сопровождает к въезду в крепость двух всадников.
Высокого седого бойца, сидящего в седле, как мог бы сидеть пожилой эльф, и маленького светловолосого юношу в синем плаще…
***
Анну бы сбежал по лестнице вниз, и схватил бы коня за повод, и придержал бы стремя — но на него напал какой-то странный столбняк. Он только пожирал подъезжающих глазами и пытался уместить в голове то, что произошло.
Он чувствовал на себе взгляд Эткуру — почти благоговейный — и слышал, как волки под стеной выкрикивают его имя, но именно сейчас, когда вера получила абсолютное подтверждение, Анну веровал в высшие силы меньше, чем когда бы то ни было.
Если бы кто-нибудь рассказал Анну, что он своими глазами узрит лик Творца в сиянии славы — и, созерцая сей лик, будет прикидывать, каким механическим фокусом это сделано — ох, не поверил бы Львёнок ещё полгода назад. Скептиком его сделал Ар-Нель. Скептиком его сделала и лекарская наука Ника.
Ведьмаки, подумал он о Нике и А-Рин без малейшей неприязни, просто принимая очевидный факт, разве что — с некоторой иррациональной усмешкой. Убивать им вера запрещает, а колдовать — нет, помогли, чем могли. Кощунство? А Святой Совет — не кощунство?
Аргумент для синих. И вернули Ар-Неля.
Считать ли это краденой победой? Или — хороши все средства?
Внизу вопят: «Творец — за тебя, Анну!» — что ответить?
А если эти двое — или трое? может, и Ар-Неля надо считать? — так уверовали в справедливость, что ИХ, а не Анну, истовая вера нарисовала этот лик на солнечном диске? Тогда — почему же ведьмаки?
Я ведь тоже веровал в справедливость. Я имел веры побольше, чем с семечко т-чень, так почему бы и моей вере не осыпаться лепестками с небес в тот момент, когда всё кажется конченным, подумал Анну, чувствуя, как каменный панцирь постепенно исчезает с сердца. А если — это мы все, а не только трое? Если — все мои женщины, если все преданные братьями и отцами волки, если все чангранские рабыни, если все обрезанные мальчишки, у которых не было детства и не будет