Ликвидация.Бандиты.Книга вторая

он и удалился.
Ева и Богдан остались стоять друг против друга.
— Ничего не хочешь мне сказать, красавица?
— Я все верну. Извини, я не могла удержаться. Я ничего не потратила, клянусь.
«Не понимает, — подумал Перетрусов. — Ну что ж, придется объяснить грубо». Он подошел к Еве.
— Я буду кричать, — сказала она.
— Возможно, — согласился Богдан и несильно ткнул обманщицу коленом в пах.
Результат превзошел все ожидания. Ева ойкнула, съежилась и упала на пол.
— Зачем по яйцам-то, — сдавленным голосом просипел тот, кто выдавал себя за девушку Еву.
— Я вчера как увидел, что ты лиф снимаешь, сам едва с дивана не рухнул. И руку, которой тебя за талию держал, долго потом отмывал. И мне все-все сразу стало ясно. Клиент твой в доме Петросовета недозрел, ага? Стал тебя хватать за всякое, а у тебя там неожиданное содержание.
— Как ты меня нашел? Это все твой талисман? — просипел молодой человек, постепенно принимая вертикальное положение.
— Я рад, что ты такая умная… прости, такой умный. Или осведомленный? Откуда знаешь о талисманах?
— Не твоего ума дело.
— Смешно, — согласился Богдан. — И даже дерзко. Вот только не в твоих интересах мне так дерзить. Встань и оправься, не дай бог, начальство твое ревнивое ворвется, что оно о тебе подумает. Он ведь еще не знает, да?
Лицо «Евы» выражало ненависть и страх. Страха было больше, но Богдану нисколько не было ее-его жалко.
— В общем, я предлагаю тебе два варианта. Первый — я сообщаю твоему начальнику о твоей сучьей сущности, тебя с треском вышибают с хлебного места, и ты едешь сначала в предвариловку на Лассаля, где сидишь в обществе весьма обходительных кавалеров до тех пор, пока во всем не признаешься, либо… — Богдан перевел дух и продолжил: — Либо ты во всем признаешься сейчас, потом сама… или сам, как будет угодно… увольняешься и начисто забываешь о мошенничестве.
— Я не…
— И о похождениях своих тоже забываешь! Ты нашла… нашел себе очень плохое занятие, и оно отвратительно закончится, в первую очередь — для тебя. Думаешь, я не понимаю, чем ты занимаешься? Вчера еще понял, но это все ерунда, там мелкое мошенничество и проституция, а вот как с этим заведением быть? Подложная личность, фальшивые или чужие документы. Тебе в чека дорога, девочка моя… то есть мальчик. Ты ведь не зря здесь работаешь?
— Ты что, мент?
— Начинаешь соображать. Так что, будем разговаривать? И учти, врать бесполезно, я все равно пойму.
— Ладно, будем.
— Хорошо. Вопрос первый — как зовут?
— Эвальд Эберман.
— Еврей?
— Швед.
— Допустим. Откуда знаешь Скальберга?
— А про него…
— Ева… или как там тебя на самом деле… — вспылил и сразу взял себя в руки Богдан. — Я прекрасно знаю, что живешь ты окно в окно с Шуркой Скальбергом, которого недавно совсем убили твои дружки-бандиты.
— Нет у меня дружков-бандитов! Это Шурка был моим другом.
— Другом? Он не знал про твое…
— Все он знал. Мы друзья по училищу еще.
— Ты что, тоже был там?
— Ты хотел сказать — здесь?
— Куликов, Сеничев, Скальберг, ты…
— Сашка и Кирюха Прянишниковы. И еще три десятка.
— Прянишниковы?
— Знаешь их?
— Слышал. Тоже с вами, значит?
— У нас компания подобралась. Я с Сашкой Прянишниковым на одном курсе учился, а Сашкин брат — с Сеничевым, Куликовым и Скальбергом.
— И что, вы вот такие прям были смелые, что приказа ослушались? — спросил Перетрусов.
— Нет, конечно, боялись мы все. Но мы же не ради Временного правительства оставались, у нас совсем другая имелась причина.
— Ну, рассказывай уже.
— Да у Прянишниковых мамаша была ушлая. У нее, видите ли, талант от природы — всякие хитроумные комбинации выдумывать. Она на этом деле погорела, слегла, а умище-то ей свой девать было некуда. И вот бог знает каким макаром, но узнала она, что в Эрмитаже хранится коллекция Булатовича. Мы и слыхом про такую не слыхали, но Кирюха рассказал, что был-де такой гусар-схимник, служил в Эфиопии и от тамошнего царя привез всякую магическую требуху… Вот она и придумала, как эти сувениры умыкнуть прямо из Зимнего. Там комнатка одна потайная была, мы в ней схоронились до поры до времени…
Эвальд перевёл дух и продолжил рассказ.
— И откуда ваша маменька все это знает? — спросил Куликов у Кирилла.
— Наша маменька участвует в общем событии, — не без иронии ответил Кирилл, поставив ударение на последний слог. — Я, признаться, потому и домой в увольнительную хожу редко: у мамы от болезни какое-то необычное расстройство психики началось. Нехорошо так о родителях говорить, но маменька стала того-с, — и он покрутил пальцем у виска. —