Петроград, 1920 год. Волна преступности захлестывает колыбель революции. Бандиты, представляясь чекистами, грабят народ — это называется «самочинка». Шайка Ваньки-Белки долгое время держит в страхе весь город. В условиях, когда человеческая жизнь не стоит ни копейки, сотрудники уголовного розыска всеми силами пытаются сдержать натиск преступников. Богдан Перетрусов, внедрённый в питерское криминальное сообщество, расследует загадочное убийство ведущего агента угро. Смерть последнего тесно связана с ограблением Эрмитажа и таинственным артефактом — Тритоном, некогда принадлежавшим самому Иоанну Кронштадтскому.
Авторы: Лукьянов Алексей Сергеевич
Шофером у них работает, все вынюхивает, нам потом рассказывает.
— Оборотень, значит, — поняла тетка. — Ну и что он тебе про тритона рассказывал?
— Ничего. Сказал, дорогая штука, купец какой-то может за нее миллион золотом дать. Предлагал сначала барыг опускать, думал, может, у них у кого-то есть эта штука.
— Вот как? А почему он так думал?
— Он не говорил. Он вообще почти ничего не говорил — придет, наговорит гадостей, даст совет какой-нибудь и сваливает сразу.
— Где вы с ним встречаетесь?
— Не встречаемся уже. Раньше по пятницам в шалмане, а потом он ко мне завалился, как вы сейчас, и права качать начал. Он подумал, будто это я велел мента замочить.
— Какого мента?
— Скальберга.
Если бы у Белки не слезились глаза, он бы увидел, что тетка изменилась в лице.
— А ты, значит, не убивал?
— Да не я это! Все уже знают, что это Шурка-Баянист со своими подпевалами!
— Так Баянист вроде под тобой ходил.
— Да тупой он, как валенок, накосячил пару раз, я и завязал с ним работать. Он уж год как сам по себе.
— Ладно, допустим, я тебе верю. А зачем этому поручику Скальберг нужен был?
— Говорю же — не знаю. Он мне вообще говорил легавых не трогать, чтобы, значит, они мстить не начинали.
— Умный, мерзавец. И где же мне его найти?
— Он хитрый, гасится ото всех. Мы его раз десять пытались пропасти, он все время уходил.
— Выглядит как?
— Ну, он такой… ничего в нем нет, только глаза.
— Что с глазами?
— Болят, — огрызнулся Белка и снова плеснул водой себе в лицо. — Цвет его глаза меняют. То обычные, а то голубой с зеленым.
— Глаза меняют цвет? — переспросила Эмма Павловна.
— Да. Я сам охренел, как увидел.
— А еще что?
— Ничего…
Эмма Павловна задумалась.
— И что, ты вот так легко отказался от миллиона? — спросила она после непродолжительного молчания.
— А где он, тот миллион? Он мне все уши тем миллионом прожужжал: миллион, миллион, миллион. Хоть бы копейку я с того миллиона увидел.
— И не увидишь. Федор, я сейчас уйду, ты здесь прибери…
— Стойте! Я знаю, как он выглядит! Могу на Лассаля с вами прийти, — заорал Белка.
— Зачем ты мне? Сама приду и найду этого твоего поручика, если ты мне не свистишь.
— Как ты его искать будешь, ты же не знаешь, какой он из себя! Только я с ним дело имел, больше никто!
— Какая разница? Найду шофера с разными глазами.
— Он же не всегда с разными!
Эмма Павловна усмехнулась:
— Жить хочешь?
— Кто ж не хочет?
— Подружка твоя.
Белка прислушался. Тоськи больше не было слышно.
— Так чем же ты можешь оказаться мне полезен?
— Хабар! Весь хабар отдам!
Эмма Павловна рассмеялась:
— На что мне твой помоечный хабар?
Крыть Белке было нечем. Он видел, как размытая фигура страшной Эммы Павловны растворяется в пелене слез, застивших глаза. Федор надавил Белке на плечи и поставил на колени.
— Ты не бойся, я быстро.
В это время в комнате, куда Васенька с Юрой увели Тоську, раздалось два негромких хлопка.
— Все, отмучилась, болезная. — Федор покопался в ящике с ножами и достал большой, для нарезания хлеба.
— Брось нож, петух, — послышалось из-за спины.
Федор и Белка обернулись. Белка почти не видел Тоську, слезы продолжали течь, но он догадывался, что выглядит она не лучшим образом.
— Э, лярва, брось пушку! — давящим голосом сказал Федор. — Добром прошу!
— Хрен ты угадал, — сказала Тоська.
Стреляла она, видимо, через подушку, потому что хлопало совсем негромко. Первые две пули ушли в молоко — Белка услышал, как лопнуло стекло в буфете и посыпалась битая посуда. Зато две другие попали в цель — Федор хрюкнул и упал рядом с Белкой на пол.
Тоська уронила револьвер на пол и запричитала:
— Ванюрик, не виноватая я! Не знаю, как они нас нашли!
— Заткни хайло.
Минут пять Белка еще отмачивал свои глаза и вроде проморгался. Хаза превратилась черт знает во что, но страшенней всего было смотреть на Тоську — вся в крови и синяках, левый глаз совсем затек, щеки распаханы бритвой, как и плечи, и руки, и все остальное.
Белка распорол наволочку, обильно смочил ее самогоном и попытался обработать раны. Тоська зашипела, как кошка, и оттолкнула его.
— Я сама.
Она взяла тряпку и велела:
— Лей.
Запахло сивухой. Тоська материлась, плакала, но смывала с себя кровь. Белка думал, что если сейчас чиркнуть спичкой, то они оба полыхнут, как факелы. Но было совсем не до курева, требовалось срочно остановить кровь.
Перевязав порезы всем, что только нашлось на хазе, Белка оделся, зарядил револьвер и натянул
