Петроград, 1920 год. Волна преступности захлестывает колыбель революции. Бандиты, представляясь чекистами, грабят народ — это называется «самочинка». Шайка Ваньки-Белки долгое время держит в страхе весь город. В условиях, когда человеческая жизнь не стоит ни копейки, сотрудники уголовного розыска всеми силами пытаются сдержать натиск преступников. Богдан Перетрусов, внедрённый в питерское криминальное сообщество, расследует загадочное убийство ведущего агента угро. Смерть последнего тесно связана с ограблением Эрмитажа и таинственным артефактом — Тритоном, некогда принадлежавшим самому Иоанну Кронштадтскому.
Авторы: Лукьянов Алексей Сергеевич
сапоги.
— Куда ты? — спросила Тоська.
— Не ты, а мы. Одевайся, надо валить отсюда.
На улицу они буквально выпали. Во время спуска по лестнице из раны в боку Тоськи хлынула кровь. Тоська завыла и запросилась обратно, но Белка взял ее на руки и потащил. Запнувшись за порог, он потерял равновесие, открыл дверь головой Тоськи, и они упали на мостовую. Выматерив друг друга и весь белый свет, они встали, и Белка вновь взял Тоську на руки. Они надеялись поймать какое-нибудь коляску или автомобиль.
Словно на заказ, за углом стоял грузовик. Белка подбежал к кабине и заорал:
— В Мариинку, быстро!
В кабине сидела какая-то здоровенная баба и щуплый шофер. Баба посмотрела на Белку и растерялась.
— Как вы здесь… — начала она. Белка сразу узнал голос Прянишниковой.
Он отпустил Тоську, вынул револьвер и направил ствол бабе в лоб.
— Выметайся.
Эмма Павловна, все еще в ступоре от неожиданного появления Белки, начала вылезать.
— Эй, ты, за баранкой, — предупредил Белка, — дернешься — пить не сможешь, все в дырки выливаться будет.
Эмма Павловна еле-еле вышла из кабины, едва не наступив на Тоську. Белка грубо отпихнул ее в сторону и помог подруге сесть в машину.
В это время Прянишникова побежала. Она бежала неуклюже, ее рыхлое тело тряслось, и казалось, что бежит не женщина, а студень… но бежала она достаточно быстро. И при этом орала:
— Помогите, убивают!
Белка выстрелил, не целясь, и умудрился промазать. Второй раз — тоже мимо. Он плюнул и бросился догонять. Но не успел он сделать и десяти скачков, как взревел двигатель и в машине что-то бахнуло. Белка обернулся и увидел, что тело Тоськи с простреленной башкой выпало из кабины на тротуар. Грузовик поехал. Нога Тоськи зацепилась за дверь, и ее тело потащилось рядом с подножкой, подпрыгивая на брусчатке и оставляя густой багровый след, похожий на варенье. Потом нога все же отцепилась, и грузовик, проехав по Тоське задними колесами, оставил ее лежать у бордюра.
В это время Прянишникова уже нырнула за угол. Белка плюнул и бросился за ней. Когда он добежал до угла, Эмма Павловна проворно заскочила в какой-то подъезд. Белка тоже поднажал и вбежал внутрь.
Попав в темный подъезд с ярко освещенной улицы, Белка на мгновение оказался слеп и глух — в ушах отдавалось только биение сердца. Пытаясь сдержать одышку, он прислушался к темноте. Было тихо. Сбежала, тварь!
Белка бросился к черному ходу и попробовал выйти во двор. Дверь не шелохнулась, видимо, с наружной стороны забили. Куда в таком случае делась жирная тетка? Неужели хватило ума и сил взбежать по лестнице? Времени на это у нее почти не было, но жить захочешь — полетишь. Он начал подъем, осторожно, на цыпочках, чтобы не услышала. Поднявшись на один марш, он попытался прижаться к шахте лифта, чтобы взглянуть наверх, и уловил едва заметное движение в самой кабине, замершей на первом этаже.
Спускался Белка еще тише. Почти не дыша, подкрался он к лифту и резко открыл дверь. Прянишникова сидела на загаженном полу.
— Ну что, догнал? — ухмыльнулась она. — Торжествуй, чего молчишь?
Он ничего не сказал, просто выпустил злобной бабе в лицо весь оставшийся барабан и быстро ушел прочь. На улице уже начал скапливаться народ, и издалека бежал патрульный, отчаянно дуя в свисток.
1918–1920 годы. Дядя Леннарт.
Если первую свою зиму советская власть пережила еще на запасах, сделанных Временным правительством, то во вторую зиму все трещало по швам. Углем Петроград в должной мере не затарился, продуктов не хватало, теплой одежды тоже, замерзал водопровод.
Леннарту Себастьяновичу, живи он в квартире один, было бы гораздо проще. Мог бы сварить себе каши, запарить чаю, иной раз побаловаться бутербродом или испечь в таганке картошки. Но эти простейшие удовольствия — погреться у огня, когда холодно, и поесть, когда голодно, были труднодоступны. Обоняние у людей обострилось настолько, что могли уловить, на каком этаже варят затируху, да еще и на каком топливе — на подписке журнала «Нива» за 1914 год или на толстых французских романах.
Все осложнялось еще и тем, что накануне этой тяжелой зимы неизвестно откуда вывалился Эвальд. Правда, выглядел он странно. Леннарт Себастьянович его даже не узнал сначала. Длинная, в пол, юбка, ботинки с высокой шнуровкой, тужурка, вязаные беретик и муфточка.
— Вы к кому, барышня? — удивился Эберман.
— Дядя, я к вам. Я Эва, — сказала девушка вкрадчивым голосом.
— Эва? — старик ухватился за дверной косяк. — Что с тобой?
— Впустите, я замерзла.
— Да-да, заходи.
Все соседи мигом высыпали в коридор.
— Кто это? — ревниво спросила Татьяна, мать четверых
