Он каждый день висит на волоске от смерти, чувствует за спиной ее леденящее дыхание. Смерть смотрит на него глазами воров, убийц и бандитов, она забирает его друзей, соратников и близких. Но он обязан выжить и для этого стал сыщиком, охотником, зверем, познав, что не всякий друг надежен, не всякий преступник — враг… Его знает вся послевоенная Одесса — подполковника уголовного розыска Давида Гоцмана, но лучше всех изучил его враг, главарь банды Академик, для которого избавиться от ненавистного мента — дело принципа.
Авторы: Бондаренко Вячеслав Васильевич, Поярков Алексей Владимирович
По маленькой? Почему бы нет?
— Запрещено законом, — снова вздохнул хозяин. — И так не хочется его нарушать!
Платов молча отсоединил от пачки две синие бумажки по десять червонцев. В глазах хозяина блеснул жадный огонек, пальцы, принявшие купюры, слегка затряслись.
— За игрой я люблю кофе пить, — сказал Платов, брезгливо следя за реакцией хозяина.
— Я постараюсь, постараюсь, — подобострастно закивал тот. — Хороший кофе можно найти, надо только знать людей… Приходите сегодня, часиков в десять. Позже не надо — в Одессе неспокойно…
В квартире Марка везде было яркое солнце. Оно лилось сквозь распахнутые настежь окна, лучилось в чисто вымытых стеклах, ласкало лепестки свежих цветов, стоявших в вазах, озаряло застекленные фотографии на стенах. И два счастливых человека, присевшие на подоконник открытого во двор окна, улыбались этому солнцу и этому летнему дню. Галя приникла к груди Марка, нежно обнимая его, тот ласково перебирал пальцами ее волосы.
— Марк?.. — не веря своим глазам, с порога хрипло проговорил Гоцман.
Арсенин остановился в дверях за его спиной, широко улыбаясь. Марк неторопливо обернулся. Его выбритая наголо голова была перевязана. А глаза из отстраненных и далеких стали совсем другими — теплыми, прежними. Как в те времена, когда они с Давидом были закадычными дружками, молодыми и беспечными…
— А, Д-дава, — слегка заикаясь, проговорил он своим сильным добрым голосом и, осторожно высвободившись из объятий Гали, пошел, прихрамывая, к другу. — Здравствуй, Д-дава. Я очень соскучился п-по т-тебе…
Мужчины стиснули друг друга в объятиях. Галя вытерла счастливые слезы. Да и у Гоцмана глаза были на мокром месте… Он звучно похлопал Марка по спине.
— Говорит! Говорит, а!.. — Радостно улыбаясь, он разглядывал друга, словно видел его впервые. — Нет, Галь, ты глянь, а?! Ведь говорит же, чертяка…
— Говорю, г-говорю, — с неожиданным раздражением кивнул Марк и, отпихнув от себя Гоцмана, начал кружить по комнате. — Г-говорю я! И д-дальше что? Что д-дальше, Д-дава?.. Д-да не смотри ты так на меня — н-нормальный я, н-н-нормальный…
— А-а, — чуть успокаиваясь, протянул Гоцман, — так тебя выписали?
— Н-нет, я с-сбежал… Да здоровый я, здоровый!.. Н-на мне же все, как на собаке… Т-тем б-более, что операцию д-делал лучший хирург г-госпиталя. А г-где Фима? — неожиданно спросил Марк.
От этого вопроса Гоцман вздрогнул. Отвел глаза, сглотнул.
— Фимы… нет.
— Я знал… — Марк кивнул неожиданно спокойно, да что там — пугающе спокойно. — Я т-так и знал… Убили… П-понимаешь? Я это знал…
Гоцман, ничего не понимая, быстро обменялся взглядом с Галей. У нее на миг затуманилось лицо, она стала прежней — уставшей, ссутулившейся, вечно плачущей…
— Ты… что-то чувствуешь?
— Д-да, —кивнул Марк.
— Что?
— Что д-дальше, Д-дава? Не знаю…
Гоцман криво улыбнулся.
Гоцман и Арсенин вышли из прохладного, пахнущего кошками подъезда дома, где жил Марк, во двор. Хорошо было здесь, в этом маленьком летнем дворе. И даже не верилось в то, что совсем недавно, неделю назад, отсюда они провожали Марка в Москву, на операцию. И лил дождь, и буксовал у подъезда не желающий заводиться грузовик.
— Нашли сообщника Лужова? — неожиданно спросил Арсенин, когда они уже свернули в подворотню и шли к улице.
Давид настороженно покосился на врача:
— С чего ты взял, шо был сообщник?
— Я, конечно, не сыщик, но Конан Дойла в детстве читал, — усмехнулся Арсенин. — Там были подобные сюжеты…
— Это до тебя не касается, — перебил Давид. — Лучше давай за Марка…
Арсенин помолчал немного.
— Ну что тут скажешь?.. Прогресс налицо. Заживление феноменальное, лично я никогда такого не видел. Да и вообще, чтобы человек так себя чувствовал в послеоперационный период… — Он пожал плечами, что можно было расценивать и как недоумение, и как восхищение. — То, что он заговаривается, пока нормально. Ему бы сейчас побольше фруктов и овощей… И покоя. Тебе, кстати, тоже не мешало бы… Курагу с изюмом ешь?
— Ем, — неохотно кивнул Гоцман. — Но редко.
— А молоко?
— Ненавижу.
— А надо, — вздохнул Арсенин. — Совсем по-хорошему я должен бы отправить тебя на медкомиссию… И… алкоголя поменьше бы, Давид.
—– А шо Марк за Фиму говорит? — перебил Гоцман. — Или это — с бреда?
Арсенин снова помолчал. Они остановились на перекрестке, пропуская тяжелую биндюгу, на которой везли большой буфет без стекол, и снова двинулись.
— Не знаю… Мозг штука тонкая и хитрая. При травмах иногда странные возможности открываются… Например, люди начинают говорить на языках, которых никогда не знали… Хотя что тут странного? Мы используем возможности своего
