Ловец человеков

измученными этой работой.
Кстати, и жестоких монстрообразных надсмотрщиков с длинными бичами я на галере тоже не увидел. Нежелание работать подавлялось простым правилом первых христиан: «Не трудящийся да не ест». И с ним не едят напарник по веслу и гребцы с двух весел спереди и сзади. Коллектив быстро такого «нехотяя» приводил в чувство. Сам, без надсмотрщиков. Возможно, надсмотрщики с длинными бичами были в ходу на галерах в более поздние времена, где гребцами отбывали наказание уголовники. Но тут я их не видел.
А кормили гребцов хоть и без изысков, но сытно. Голодными они бы наработали… Особенно когда нужно резко оторваться от преследования.
Что соответствовало моим прежним представлениям, так это то, что гребцы были все же прикованы к своим банкам медными цепями и справляли естественные нужды под себя, отчего «духан» на корабле стоял соответствующий, несмотря на свежий ветер. Понятно стало, почему в парусном флоте начальство всегда жалось ближе к корме, откуда дул ветер в паруса.
Для команды и пассажиров гальюн был обустроен на баке, рядом с форштевнем, который постоянно омывался набегавшей волной.
Капудан, как бы предвидя мои вопросы, дал мне вполне исчерпывающие пояснения:
— Впереди, мой эмир, прямо на нашем пути, будет подводная банка, которую местные жители называют Плато-де-Рошбонн. Шириной две мили и с глубинами не больше дюжины локтей, она тянется примерно на пять миль с северо-запада на юго-восток. Это наиболее опасная банка к западу от континента. В шторм там, на мелководье, поднимаются высокие волны, и происходит сильное их обрушение, которое может разбить корабль. И большие волны там очень коварны и ходят по три подряд. Так что нам нужно уйти минимум на пять-семь миль в открытый океан и уже там разворачиваться на юг. Лучше еще дальше, чтобы берегов совсем не было видно. Один шквал мы пережили, а сколько их может быть еще, только Аллах ведает.
Капудан Хасан, управляя галерой, даже не отдавал никаких команд, ему достаточно было переглядов с кормчим, и казалось мне, что он просто комментировал мне действия своего рулевого, настолько команда галеры работала слаженно. А команды барабанщику на изменение ритма отдавались негромким голосом рулевого.
— А чем так опасен нам шквал? Кроме града, он нас особо ничем и не побеспокоил, — выдал я свои замечания.
— Тем, ваше высочество, что в этих водах при шквале часто образуется новая система волн, идущая под углом вразрез к уже существующей. Сейчас при постоянном северо-западном ветре даже в жестокий шторм мы нормально пройдем до Пиренеев, хотя, гарантирую, будет весело, — усмехнулся он, — покатаемся как с горки, а вот если нашу кат

о
ргу будут бить волны с двух сторон разом, то я ни за что не поручусь. Нет на свете моряка, который бы сказал, что знает бискайские воды. Они каждый раз как новые.
Это все случилось на второй день морского круиза. В первый день я как зачарованный мальчишка облазил всю галеру от трюма до клотика, выспрашивая у всех подвернувшихся под руку: «Для чего?» и «Зачем?» Мне действительно все было интересно, как историку. Да и как пацану, в теле которого я находился. Так что мое поведение не вызвало ни удивления, ни насмешек.
Потом со вкусом пообедал в компании капудана, его штурмана и своих рыцарей. По моему предпочтению был приготовлен плов из свежего барашка (в носовом трюме их целая отара для нашего прокорма теснится). Правда, капудан называл это блюдо — пилав. Но все равно было очень вкусно. Прямо как дома.
А после обеда играл с капуданом в нарды, которые тут назывались трик-трак, и уверенно продул ему восемь су.
Предложил продолжить игру на деньги в шахматы, но этих фигурок на корабле не оказалось. Хотя Хасан-эфенди знал эту индийскую игру и сказал, что его корабельный плотник вырежет нам фигурки из дерева.
Играть же в кости или местный аналог наших наперстков я сам отказался. Плавали — знаем. Дурных немае.
Предложил кроме шахмат вырезать также набор шашек и пообещал капудана научить играть в «Чапаева».
Все же плыть нам еще долго, надо же как-то развлекаться…
Вторую половину дня я посвятил проверке обустройства всех своих людей и лошадей: как устроили их, как покормили, нет ли жалоб.
Жалобы были только у моей кобылы Флейты. Она меня даже отпускать от себя не хотела. Прикусила ткань на плече и держала, жалобно пофыркивая и кося на меня печальным глазом.
По моему приказу принесли хлеба с солью. И только тогда Флейта отпустила мое плечо. Лакомство перебило. Прожевав горбушку, она даже щеку мне мацнула мягкими губами, отпуская.