Старик-музейщик в результате автокатастрофы оказался перенесенным в пятнадцатый век, в тело принца Фебуса, наследника престола Наварры — небольшого, но стратегически очень важного горного королевства между Францией и Испанией. Старый тихий интеллигент, одинокий, больной и никому не нужный, превратился в молодого, красивого предводителя народа васконов, авантюрного «ловца человеков» на свою службу, собирателя земель, завоевателя городов, покровителя промышленности, наук, искусств и покорителя женских сердец.
Авторы: Старицкий Дмитрий
За спиной зашуршали юбки и застучали каблучки по камню.
Я повернулся, ожидая увидеть заботливую Ленку.
Аиноа.
Загадочная такая.
Смущенно-осмелевшая.
Показалось, что вот в этот самый момент она вдруг скажет низким грудным голосом: «Мужчина, угостите даму пахитоской». Но дудки — дама сердца у меня уже есть.
Пришлось ломать дурной настрой:
— Шевальер, как вы смотрите на то, чтобы освежиться купанием в море? Есть тут среди скал уединенная бухта, желательно с песчаным дном?
Аиноа улыбнулась одними уголками губ, как Джоконда, сверкнула черно-фиолетовыми глазами и произнесла:
— Есть предложение лучше этого, сир. Искупаться в водопаде.
Это впечатляло даже больше, чем вся Третьяковская галерея, со всем Лувром — даже вместе взятые.
Всего три краски. Белая, черная и рыжая. Впрочем, рыжей тоже три. Просто рыжая, желто-рыжая и красно-рыжая. Все краски природные: мел, уголь, гематит, охра…
Но какой импресс!
Какие образы!
Какое совершенство линий по их выразительности…
Как точно передано движение в его изменчивости и покое…
Рисунки выполнены размашистыми свободными мазками очень уверенной рукой. Показалось, что мастер, расписавший потолок этой пещеры, учился своему искусству у великих импрессионистов конца девятнадцатого века. Используя столь скудную палитру, неведомый художник седой древности палеолита смог все изобразить в полной мере столь ярко и красочно. А используя к тому же саму фактуру стен и потолка пещеры, их выступы и углубления для дополнительного эффекта объема картины, где-то высвечивая, а где-то и затеняя, он смог столь реалистично воссоздать фактуру звериных шкур, что при трепещущем свете факела казалось, будто эти животные бредут в живом движении. Полный эффект анимации. И ведь не «шкуру» неведомый нам художник воспроизвел, а пластику, до которой дотумкались методом бесконечных проб и ошибок только анималисты двадцатого века.
И еще я заметил одну особенность. Стены и потолок пещеры, прежде чем расписывать, тщательно готовили к этому. Очищали перед экзерсисами в живописи почти до белого состояния камня. И то, что я обозреваю в данный момент, — не спонтанный порыв троглодита, а спланированная монументальная акция.
По силе воздействия это просто «Сикстинская капелла» каменного века, сотворенная троглодитом, не знавшим даже керамики. Только камень, земля и кость.
И мне, агностику, с младых ногтей воспитанному на теории эволюции, Дарвине и Марксе, что умственная деятельность всегда соответствует окружающей ее материальной базе, признание таких высоких художественных способностей у примитивного существа свидетельствует скорее о боговдохновенности происхождения человека, чем о его естественном постепенном и поэтапном становлении. Ибо искусство невозможно без первоначального творческого замысла, который сам по себе также невозможен без высокого интеллектуально-духовного развития самого мастера.
Коровы, больше похожие на бизонов, дикие лошади, кабаны, олени, и… знаки, скорее — символы, значения которых так с ходу не разгадать. Если таковое вообще возможно без очередного «Розеттского камня».
Почти все животные изображены в натуральную величину. Некоторые достигали двух, трех и даже пяти метров. Казалось, они брели, с какой-то потаенной для меня целью, в этом кажущемся мне бесконечным узком подземном зале без сталактитов и сталагмитов.
— Когда это все нарисовали? — нарушил я тишину подземного пространства.
— А я знаю? — ответила Аиноа, отводя факел. — Давно. Так давно, что даже старики не помнят, чтобы их старики помнили, когда это было.
— В этой пещере жили ваши предки?
— В этой пещере никогда никто не жил. Только приходили сюда молиться.
— Молиться?
— Да, молиться. Задолго до того, когда евреи принесли сюда веру в Христа и Святую Вечнодеву Марию.
— Евреи, не римляне? — переспросил я.
— Нет, — твердо ответила девушка. — Римляне на площади ставили статую своего императора и поклонялись ему как богу, но на самом деле верили они только в Митру. Я когда-нибудь покажу тебе пещеру, где легионеры поставили алтарь своему солнечному быку и Митре, который этого быка убивает. Он там и сейчас стоит. Но это дальше на запад, в Гипускоа.
— А где жили люди, которые все это нарисовали? — огляделся я, задрав голову.
— В других пещерах. В горах и сегодня есть еще жилые пещеры, в которых пастухи летом живут вместе со своими отарами. А так… еще в длинную войну между франками и англами много народа снова вернулось в пещеры — от войны прятались, которая туда-сюда ходила по старой римской дороге.
