Тридцать рассказов, представленных в ежегодной коллекции Гарднера Дозуа, несомненно, порадуют поклонников научной фантастики. Вот уже более трех десятилетий эти антологии собирают лучшие образцы жанра по всему англоязычному миру, и мы в свою очередь рады предложить вниманию читателей произведения как признанных мастеров, так и новые яркие таланты.
Авторы: Паоло Бачигалупи, Рейнольдс Аластер, Лейк Джей, Макоули Пол Дж., Грин Доминик, Суэнвик Майкл, Макхью Морин Ф., Райяниеми Ханну, Бир Элизабет, Монетт Сара, Никс Гарт, Нэнси Кресс, Стивен Бакстер, Грег Иган, Макдональд Йен, Рид Роберт, Шрёдер Карл, Косматка Тед, Раш Кристин Кэтрин, Финли Чарльз Коулмэн, Грегори Дэрил, Джефф Райман, Джонс Гвинет, Коул Мэри Робинетт, Камбиас Джеймс, Селлар Горд, Гарднер Джеймс Алан
идентифицировала семена письменности, математики и естествознания, и стала за ними ухаживать. Физика Сапфира была упрощенной, нечто вроде модели игрового мира — не настолько произвольной, чтобы быть несвязной, но и не столь глубокой и сложной, чтобы заложить в ее основу физику частиц. По мере того, как время в кристалле мчалось вперед, а бессмертные искали утешение в познании своего мира, в Сапфире вскоре появились свои Евклид и Архимед, Галилей и Ньютон. Их идеи распространялись со сверхъестественной эффективностью, рождая целые плеяды математиков и астрономов.
Звезды в Сапфире были только фоном наподобие планетария, они требовались, чтобы помочь фитам обрести правильные представления о гелиоцентричности и инерции. Зато луна была столь же реальной, как и сам их мир. Технологиям, необходимым для полетов на луну, еще только предстояло возникнуть, но это было нормально — Дэниел не хотел, чтобы они опережали себя. На луне их ждал сюрприз, и Дэниел предпочитал, чтобы они продвинулись в биотехнологиях и компьютерах, прежде чем встретиться лицом к лицу с этим откровением.
Из-за отсутствия ископаемых останков, ограниченной биологической вариативности Сапфира и всех неуклюжих внешних вмешательств, которые требовалось тщательно скрывать, фитам было тяжело достичь великого дарвиновского взгляда на биологию, однако их прирожденные навыки обращения с бусинами дали им стартовый рывок в практических умениях. Получив легкий толчок, они начали экспериментировать со своими телами, исправляя кое-какие неудобные анатомические особенности, которые пропустили на своей до-сознательной фазе развития.
По мере того, как они совершенствовали знания и технологии, Дэниел позволил им вообразить, будто они работают над восстановлением плодовитости — в конце концов, это было чистой правдой, пусть даже от цели их отделяло на несколько концептуальных революций больше, чем они осознавали. Людям ведь тоже пришлось отбросить наивные представления о философском камне, но в конце концов они все же овладели ядерными трансмутациями.
Фиты, как он надеялся, будут трансмутировать
себя: исследуют собственные мозги, разберутся в принципах их работы, и начнут их совершенствовать. То была задача ошеломляющей сложности для кого угодно — даже Люсьен и его команда, смотрящие на этих существ взглядом бога, не могли и близко подобраться к ее решению. Но когда кристалл работал на полной скорости, фиты могли думать в миллионы раз быстрее, чем их создатели. Если Дэниел сумеет удержать их на правильном курсе, то все, что человечество могло когда-то представить как плоды тысячелетий прогресса, теперь находилось для фитов на отдалении всего нескольких месяцев.
— Мы теряем нить их языка, — сказал Люсьен.
Дэниел находился в своем офисе в Хьюстоне — он приехал в Техас для нескольких встреч лицом к лицу, желая понять, сможет ли заработать остро необходимые деньги, лицензируя процесс изготовления кристаллов. Он предпочел бы сохранить эту технологию за собой, но почти не сомневался, что к настоящему моменту настолько опередил конкурентов, что ни у кого из них не осталось шансов его догнать.
— Что значит — теряем нить? — вопросил Дэниел. Люсьен кратко сообщил ему об этом лишь три часа назад, и не предупреждал о надвигающемся кризисе.
Люсьен объяснил, что полиция мыслей хорошо поработала: они на полную катушку запустили мем нейронной самомодификации, и теперь по всему Сапфиру распространяется успешная форма «разгона мозгов». Она требовала детального рецепта, но не технических средств — вполне хватало все тех же прирожденных навыков наблюдения и манипулирования бусинами, которые фиты использовали для копирования себя во время воспроизводства.
Во многом это был тот результат, на который Дэниел надеялся, но имелся и тревожный негативный аспект. «Ускоренные» фиты создали плотный и сложный новый язык, который не понимали аналитические программы.
— Замедли их еще больше, — посоветовал Дэниел. — Дай лингвистическим программам дольше поработать.
— Я уже заморозил Сапфир. А программы работали целый час, используя ресурсы всего кристалла.
— Мы можем точно увидеть, что именно они сделали со своими мозгами, — раздраженно заметил Дэниел. — Почему же тогда мы не можем понять влияние этих изменений на язык?
— В общем случае, выведение языка только на основе нейронной анатомии не может быть отслежено программными средствами. В случае старого языка нам повезло — у него была простая структура и высокая корреляция с наблюдаемыми элементами поведения. Новый же язык намного более абстрактный и концептуальный. В нашем языке
