Лучшее юмористическое фэнтези. Антология

обеими руками подносит свисток ко рту. Лизард Бейлис со скорбным видом сворачивает специальный выпуск Летучего Листка с кратким некрологом Энгельбрехту.
— Если бы только он дожил до этого момента, — говорит Лизард и смахивает слезу.
Чарли Маркс старается под занавес подстегнуть наших форвардов.
— Призраки преследуют Футбол!

— рявкает он. — Настало время превратить Шаги Истории в Историю Шагов! Форварды Вселенной! Сомкните ряды! Вам нечего терять, кроме ваших лодыжек!
Марсиане яростно пытаются выбить Мяч за боковую, но он упрямо возвращается в игру. Далее следует одна из великолепнейших комбинаций в Истории. Леки

пасует Гиббону, Гиббон — Тациту, Тацит — Иосифу. Иосиф делает длинную передачу Исайе, и тот мощным ударом посылает Мяч вперед. Самуил подхватывает Мяч, передает его Лоту, Лот — Ною, а Ной — Каину. Каин пытается удержать Мяч, но тот выскальзывает у него из рук. Авель выводит Мяч за линию, и Адам падает прямо на него.
Голиаф потянул сухожилие, и Ид для подачи выписывает из морга Дали. Он просит меня установить Мяч.
Пока Дали выбирает подходящий угол для удара, до меня из Мяча доносится голос Энгельбрехта:
— Старина, какой счет? Кажется, я сбился.
В тот вечер в раздевалке состоялась тихая церемония для узкого круга, на которой присутствовали только Чарли Маркс, Арнольд из Регби и Политбюро Выборного Комитета. На этой церемонии Энгельбрехт был удостоен высшей награды — его тайно зачислили в Сборную Глобального Футбола.
Как только церемония закончилась, карлика по-тихому вынесли из раздевалки в маленьком гробике.

Я проснулся в клетке, которую, судя по запаху, только что привезли с птицефермы, и ничего не мог понять. Я знал, что никогда раньше не был в этой комнате, освещенной сотнями свечей, среди стен, расписанных необычными и несколько зловещими символами.
Я не узнавал ни женщины, смотревшей на меня сквозь прутья, ни мужчины с повязкой на глазах, сидевшего за ее спиной с выражением торжествующего злорадства на той части лица, которая оставалась открытой. Хотя возникало ощущение, что я видел их обоих, и, возможно, совсем недавно.
Может, эта женщина — моя жена? Может, я отказался вымыть посуду? Или слишком небрежно отнесся к своим супружеским обязанностям? Не хотелось ее об этом спрашивать; если это и впрямь моя жена, мое неведение ее оскорбит и вызовет поток брани. Простая клетка не спасет от женского языка.
В растерянности я почесал щеку и нащупал глубокий изогнутый шрам, а также отметил, что губы стали странно жесткими и раздувшимися. Рана как-то плохо зажила, и часть кожи висела свободной складкой.
А, вот и ключ к разгадке моей личности! Шрам меня утешил. Он свидетельствовал о полной опасностей жизни. Я даже задрожал от возбуждения. Возможно, я дрался на дуэли. Мог я быть Робином Темное Дерево,

прославленным и неумолимым разбойником? Или я Усач Спермий, печально известный пират, который взглядом единственного глаза может лишить мужества самого отважного врага? Вероятно, я дрался на многих дуэлях и, благодаря ловкости и непревзойденному мастерству, никогда не получал даже царапины. Кроме этого, единственного случая, который я неожиданно вспомнил со всей ясностью. В результате трагического недопонимания меня вызвала на поединок таинственная, опасная и крайне чувственная женщина — очень похожая на Кэтрин Зета-Джонс из «Маски Зорро». Конечно, чувство чести не позволило мне поднять оружие против несчастной и беззащитной женщины.
— Никогда, — заявил я самым благородным тоном, — никогда я не подниму свой меч против несчастной беззащитной дамы!
— Негодяй! — вскричала отважная дочь дона Диего де ла Вега. — Ты прикрываешься кодексом чести, но на самом деле тебя удерживает мое прелестно нескромное декольте и прозрачно-мерцающие одежды, которые в свете раннего утра на этой сбегающей к морю лесной полянке, среди покрытых инеем призрачных березок, навевающих горькие воспоминания, под ласкающими меня сладострастными лучами солнца, едва скрывают мои безумно соблазнительные формы от твоих похотливых глаз! К бою!
Да, только благородство удержало меня от защиты, когда женщина ринулась вперед, размахивая тонкой шпагой.
Или солнце намеренно