Лучшее за год. Мистика, магический реализм, фэнтези

Сложила одежду на том месте, где сидела, взяла ружье и полезла в бамбуковые заросли.
Обогнула скалу, подлезла под бревно, перелезла через корень, обошла дерево и увидела самую прелестную лужайку, какую можно представить, и на ней трех горилл — самца и двух самок. Наверное, это был его гарем. А может, семья — отец, мать и дочь. Выглянуло солнце. Одна из самок руками приглаживала шерсть другой, обе мигали на солнце. Самец сидел среди зарослей дикой моркови, выдергивал одну морковку за другой и ел, правда, без особого энтузиазма. Я видела его профиль и седину в шерсти. Он слегка шевелил пальцами, как человек, весь ушедший в музыку. Цветы — розовые и белые — кругами располагались в том месте, где когда-то был пруд. Одинокое дерево. Я стояла и смотрела — долго-долго.
Потом подняла ружье. Уловив движение, самец посмотрел в мою сторону. Встал. Он оказался куда больше, чем я думала. На его темнокожем лице я увидела удивление, любопытство, тревогу. И что-то еще. Что-то такое человеческое, что сразу заставило меня вспомнить, что я всего-навсего не слишком молодая голая женщина. Уже за одно это я могла бы его застрелить, но я знала, что так нельзя — убивать животное только за то, что оно оказалось более похожим на человека, чем ты ожидал. Самец начал ритмично бить себя по груди, эти удары сразу привлекли внимание его женщин. Оскалил зубы. Потом пошел прочь, уводя за собой все семейство.
Я смотрела на них сквозь прицел ружья. Несколько раз я могла выстрелить — пожалеть его женщин, освободить их. Но я не видела, чтобы они хотели освободиться, а Эдди вдобавок учил меня, что нельзя стрелять в раздраженном состоянии. Гориллы покинули лужайку. Я почувствовала, что замерзла, и пошла к своей одежде.
Там стоял Рассел с двумя проводниками и разглядывал мои аккуратно сложенные брюки. Мне не оставалось ничего иного, как пройти мимо них, взять брюки, вытряхнуть из них муравьев и натянуть на себя. Пока я одевалась, Рассел стоял ко мне спиной и не мог выговорить ни слова. Я чувствовала себя не лучше.
— Эдди, наверное, рвет и мечет, — сказала я, чтобы хоть как-то сгладить неловкость.
— Мы все себе места не находим. Ты хоть что-нибудь нашла? Так я узнала, что Биверли исчезла.
До лагеря оказалось ближе, чем я думала, и все же дальше, чем надеялась. По дороге я как можно подробнее передала Расселу свой последний разговор с Биверли. Очевидно, я была последней, кто ее видел. После моего ухода игра в карты закончилась, и мужчины разошлись. Через пару часов Мерион начал искать Биверли, которой в палатке не оказалось. Сначала все отнеслись к этому спокойно, но затем…
Меня снова и снова заставляли повторять то, что она говорила, мне без конца задавали вопросы, хоть в этом и не было никакого толку, и скоро мне самой уже казалось, что все это я просто выдумала. Арчер попросил проводников тщательно осмотреть территорию возле бассейна и палатки Биверли. Вероятно, ему виделась сцена из ковбойского фильма, когда дикари находят кого-то по сломанной веточке, одинокому следу или клочку шерсти. Наши проводники со всей серьезностью принялись за поиски, но ничего не обнаружили. Мы искали, звали, стреляли в воздух, пока не наступила ночь.
— Ее утащили гориллы, — сказал Мерион. — Чего я и боялся. Я пыталась разглядеть его лицо в свете костра, но не смогла.
Его голос не выражал ничего.
— Нет следов, — повторил наш главный проводник. — Нет ничего.
В тот же вечер повар отказался готовить нам обед. Африканцы о чем-то тихо перешептывались. Нас они старались избегать. Арчер потребовал от них объяснений, но не получил ничего, кроме недомолвок и уклончивых ответов.
— Им страшно, — сказал Эдди, но я так не считала.
Наступила ночь, еще более холодная, чем предыдущая, а Биверли была одета очень легко. Утром к Арчеру пришли носильщики и сказали, что уходят. Не помогли ни уговоры, ни угрозы, ни подкуп. Мы были вольны идти с ними или оставаться; для них это не имело никакого значения. Разумеется, мне не оставили выбора и отослали обратно в миссию вместе со всем снаряжением, за исключением того, которое мужчины оставили при себе.
В Луленге один из носильщиков попытался со мной заговорить. Он совсем не говорил по-английски, и я уловила только слово «Биверли». Я попросила его подождать, пока я приведу кого-нибудь из миссионеров, чтобы помочь с переводом, но чернокожий то ли не понял меня, то ли не хотел связываться с миссионерами. Когда я вернулась, его уже не было, и больше я его не видела.
Мужчины провели на горе Микено восемь дней и не нашли ничего.
Я женщина и потому не стала свидетельницей событий, о которых вам хотелось бы узнать больше всего. Ожидание и неизвестность были, по-моему, гораздо тяжелее, чем сами поиски,