Лучшее за год. Мистика, магический реализм, фэнтези

сюда, как глухие скрипы и какое-то фырканье. Бейтс сообразил, что бой переместился на север, в поля. Он бесцельно вертел застежку портфеля и что-то бормотал, отдавая себе отчет в нелепости подобного занятия.
Улица была пустынна.
Из портфеля послышался тонкий голосок лилипута.
— Ты должен идти, — пропищал он.
— Меня убьют, — проговорил Бейтс, на последнем слове его голос предательски задрожал. Он готов был заплакать.
— Мир основан на смерти, — сказал лилипут, и это эксцентричное высказывание прозвучало еще более странно из-за того, что его произносили бесплотным, писклявым голоском.
— Я буду здесь стоять, пока бой не закончится, — сказал Бейтс.
Он почувствовал робкое удовлетворение от своих слов: быть в безопасности, остаться в живых, таиться, ожидая, пока опасность минует.
— Нет, — сказал лилипут; тембр его голоска странным образом изменился.
Бейтс не понял как, но тот вылез из портфеля и взобрался вверх по его пальто. Вот он стоит у Бейтса на плече, и вот он уже у него на лице. Слабенькое давление на ухо, щекотное, как от насекомого, ощущение на щеке. Бейтс не смог подавить мгновенную дрожь отвращения и движение в эту сторону, выдававшее инстинктивную реакцию: прихлопнуть паука, имевшего наглость заползти на лицо — его лицо! Только усилием воли он удержался, чтобы не прихлопнуть крошечное существо. Нельзя! Это — создание Божье. Так легко вышибить из него дух… но нет, нельзя.
Совсем рядом с его глазом розовато-желтое пятно головы, похожая на ресницу ручка; их очертания расплывались из-за близкого расстояния.
— Эта колючка — оружие, — прочирикал лилипут. — Я могу воткнуть ее тебе в глаз, и она взорвется, как бомба. — Бейтс моргнул. — Если ты на меня нападешь, твоему глазу конец. — Бейтс снова моргнул. Глаз слезился, Бейтс часто задышал. — Если ты не двинешься сейчас к Тауэру, твоему глазу конец, — сказал лилипут.
— Дружочек мой дорогой, — проговорил Бейтс высоким голосом. — Мой шер друг.
— Бробдингнежцы живут до ста пятидесяти лет, — быстро пропищал певучий, тонкий голосок. — Они боятся смерти, потому что смерть для них — редкость. А мы, лилипуты, живем четверть века и гибели нисколько не страшимся. Мы — народ воинов.
— Дружочек мой дорогой, — снова сказал Бейтс.
— Теперь иди! — Щекотное ощущение на его лице исчезло, так же как и чувство, что в ухе висит серьга.
Когда Бейтс восстановил дыхание, лилипут уже исчез в ранце.
Сражение, по-видимому, откатилось еще дальше. Тем не менее Бейтс крался, осторожный, как мышь, ныряя из одного подъезда в другой. Но единственными людьми, которых он видел, были британские солдаты. Он торопливо зашагал к Истчипу и, пройдя ряд высоких домов, оказался напротив Тауэра.
Он не знал, который час. Конечно, утро уже давно наступило; небо было покрыто кучевыми облаками цвета слоновой кости. Капли дождя упали ему на лицо, и Бейтс представил, будто это плевки надменных лилипутов.
Возле Тауэра наблюдалось оживленное движение: скакали кавалеристы, и лошадиные шкуры блестели то ли от пота, то ли от дождя, то ли по обеим причинам сразу; часовые несли свою службу с четкостью заводных автоматов; дым из труб, и шум, и маркитанты. Вся эта кутерьма казалась Бейтсу еще более необычной, чем недавний бой, свидетелем которого он был. Он закинул на плечо ранец, обитатель которого в своей полосатой форме походил на осу. И все же кто бы мог с уверенностью сказать, что в нем не было также и чего-то ангельского?
И вот сам лондонский Тауэр, белая как снег башня, величественно возвышающаяся над Бейтсом, символ государственности его страны, ее сердце. Бейтс шагал по мостовой к башне. Никто не окликнул, не спросил у него пропуск или пароль, пока он не приблизился на десять ярдов к главным воротам; врезанная в их створку дверь была приоткрыта.
— Кто идет? — заорал часовой, хотя и стоял совсем рядом.
— К генералу Уилкинсону! — тоже громко ответил окончательно пробудившийся Бейтс. — Сообщение для генерала Уилкинсона! — Его сердце сбилось с такта. — Лично в руки! От полковника Трулава!

Большую часть дня Бейтс провел, спрятавшись в красивом, покинутом хозяевами доме, дверь которого то ли вышибло взрывом, то ли просто взломали воры. Кухня была разгромлена, продукты растащены, но комнаты остались нетронутыми: там была хорошая мебель на гнутых ножках, какие-то хитроумные механизмы, похожие на часы, которые, впрочем, не работали и, по-видимому, стояли просто украшением; стеклянные шары с засушенными цветами внутри; напольные часы современной конструкции, их маятник равномерно раскачивался