Лучшее за год. Мистика, магический реализм, фэнтези

из стороны в сторону, как деревце на ветру. На стенах висели полотна с изображением светских красавиц.
В конечном счете проникнуть в Тауэр оказалось довольно просто.
Стражник едва глянул в ранец и поэтому не обнаружил спрятавшегося там крошечного воина. Бейтс проскользнул в прорезанную в створке огромных ворот дверь, быстро миновал караульное помещение, откуда доносился гул голосов, перешел учебный плац, вошел в другую дверь и завернул за угол в пустом коридоре. Там он и выпустил воина-лилипута, который вылез из портфеля с намотанной на плечо веревкой толщиной с нитку и собственной крошечной сумочкой на поясном ремне. Даже не попрощавшись с Бейтсом, он засеменил прочь.
Бейтс некоторое время нервно послонялся по Тауэру, а затем выскользнул оттуда вместе с большой группой саперов и кухонных рабочих и пробрался в покинутый жителями Уайтчепел.
Некоторое время он мучительно ожидал услышать что-нибудь: например, взрыв арсенала под Тауэром, подорванного свирепым лилипутом, а может быть — громогласные аплодисменты французских солдат. И хотя до его слуха постоянно долетали стук, треск, вопли, обрывки песен и тому подобный бестолковый шум, ничего сравнимого со звуками воображаемого катаклизма, разбившего бы ему сердце, он не услышал.
Уже ближе к вечеру, устыдившись своей трусости, он рискнул выбраться из дома и отправился бродить по городу. И тотчас он наткнулся на убитого в британском мундире, потом еще и еще. Окна в типографии были выломаны для размещения полевой пушки, однако ее ствол был сорван с лафета, как маргаритка, а весь орудийный расчет валялся вокруг нее кучей перепутанных почерневших рук и ног. Двигаясь на юг, Бейтс вышел к реке. Здесь трупов было еще больше. Он подошел к самой воде и сел. На противоположном берегу над разрушенными зданиями, словно флаги, повисли в вечернем воздухе полотнища дыма.
Никого вокруг не было, Лондон как будто вымер.
Река у его ног монотонно шумела, словно дышала.
«Я уничтожил свой город, — думал Бейтс; его энтузиазм уплывал прочь, будто уносимый течением, и душевные силы тонули в пучине отчаяния. — Я предатель».
Внезапно его внимание привлек донесшийся с запада странный плеск. Выше по течению он увидел сидевшего на берегу великана с опущенными в воду ногами, который был похож на маленького мальчика у ручья. Время от времени великан вяло болтал ногами в воде, вздымая на поверхности буруны высотой с хороший дом. Краешек солнечного диска за его спиной тонул в реке, и свет, казалось, стекал с него в воду, подобно тому, как стекает акварельная краска с кисточки, когда ту моют после работы. С отчаянной решимостью, исполненный отвращения к себе, Бейтс двинулся к великану, обозревавшему развалины, в которые превратился крупнейший город мира.
— Мсье! — крикнул Бейтс. — Мсье!
Он бежал минут десять, пока не приблизился к великану на расстояние, достаточное для того, чтобы его комариный голосок смог достичь огромных отвислых ушей.
— Мсье! Мсье!
Бробдингнежец повернул голову так медленно, как, наверное, планеты вращаются вокруг своей оси.
— Я здесь, мсье! — пискнул Бейтс. — Здесь, внизу, мсье! Веки великана поднялись, как гигантские жалюзи, и губы, толстые, как скатанные в рулоны ковры, раздвинулись.
— Добрый вечер, — сказал великан.
Сейчас, стоя рядом с этим чудовищным созданием, Бейтс не понимал, зачем сюда пришел.
— Простите, сэр, — проговорил он наконец. — Простите, что беспокою вас. Сражение закончилось?
— Я тебя едва слышу, — прогремел великан. Его низкий, гораздо ниже человеческого баса, голос погромыхивал в вечернем воздухе. — Можно, я тебя подниму?
Медленным, но точным движением огромная ладонь опустилась и раскрылась перед Бейтсом так, что он смог на нее забраться. Поверхность ладони ни в малейшей степени не напоминала кожу, чего он не ожидал; она была мягкая, хотя и прочная, и похожа скорей всего на дерн. А затем его подняли в воздух и поднесли к гигантскому добродушному лицу. Бейтс увидел множество пор, тысячи крошечных нор на поверхности утеса-лица; волоски его небритого подбородка, походили на пеньки; спутанные волосы в ноздре напоминали голые деревья зимой.
— Спасибо, мсье, — сказал Бейтс. — Сражение закончилось?
— Закончилось, — ответил великан.
— Победили французы?
Малейшие изменения эмоций на огромном лице проявлялись слишком бурно, казалось, что великан переигрывает.
— Ты француз?
— Нет, сэр, нет, сэр, — зачастил Бейтс. — Но я сочувствующий, сэр. Я союзник’ Франции; по крайней мере союзник в том, что касается ее великого дела борьбы за освобождение тихоокеанцев, за свободу, против рабства и