Лучшее за год. Мистика, магический реализм, фэнтези

добродушие — им нравится Барнетт, — но пора с этим покончить. Он мешает проводить мессы.
— Ты хочешь, чтобы я с ним поговорила?
— А ты поговоришь?
— Нет.
Обе рассмеялись.
— Я так и думала.
Мы поболтали еще немного, Энн пыталась уговорить меня зайти к Барнетту, я отнекивалась под разными предлогами. Нас с Барнеттом разделяют десять лет и полное несоответствие характеров и вкусов.
— Он эксцентричен, — сказала я сестре. — Потому и не может удержаться ни на одной работе. Эти его проповеди… просто очередной бзик.
Комедия, которую мы смотрели, закончилась, и пошел рекламный ролик нового фильма, что-то про крупное наводнение в маленьком северо-западном городишке. «Сотни под угрозой утонуть», — говорил актер с мрачным лицом охваченной паникой толпе.
Энн принялась хихикать, потом заставила себя замолчать, набив поп-корном рот, чуть не подавилась и выплюнула все обратно на ладонь. Смех вырвался наружу, зазвенев заливчатым колокольчиком.
— Энн, ты в порядке?
Энн сжала колени и согнулась пополам, а из телевизора неслось:
«Вода прибывает! Город затоплен…» Смех больше не был смехом. Он превратился во что-то другое — в отрывистый беспомощный хохот, в котором было столько же веселья, сколько в предсмертном вое. Энн обхватила руками живот и, задыхаясь от приступа хохота, прошипела:
— Где чертов пульт?
Я перекинула ей дистанционный пульт.
Она, должно быть, попыталась отключить звук или сменить канал, но от возбуждения прибавила по ошибке громкость. «Вода залила всю долину…»
Энн вскочила и, пошатываясь, заковыляла в ванную. Когда она снова появилась, то прятала глаза и руки ее дрожали.
— Энн, в чем дело? Что это было?
— Господи, как неловко… почему они пропускают это в эфир? Как, черт возьми, позволяют такое?
— Что «позволяют»?
— Непристойности! Грязные слова. Разве ты не… — Она закрыла лицо руками. — Господи, да ты ведь понятия не имеешь, о чем я говорю.
Внутри у меня похолодело.
— Какие непристойности?
— Ой, сама знаешь. — Она доверительно придвинулась ближе, всем своим видом и тоном давая понять, что сейчас последует какое-то жаркое признание, вроде связи с зятем или растраты казны школьной футбольной команды. — Есть такие неприличные словечки… Их произносят вслух, а окружающие делают вид, будто все в порядке, даже ухом не ведут. Я их сейчас услышала и… черт, пришлось бежать в ванную, так меня разохотило. И почему только все прикидываются, будто в этих словах нет ничего неприличного?
— Энн, — сказала я, — когда мама вышла за доктора Идза, она стала пить больше прежнего, а он много времени проводил с нами, с каждым в отдельности. Компенсировал отсутствие материнского внимания, по его выражению. Он делал что-то с тобой? Эти слова, от которых ты рассмеялась… он что, связал их в твоем воображении с… другими вещами?
Секунду она смотрела на меня так, словно я только что высадилась из космического корабля пришельцев. Потом лицо ее по-старушечьи сникло.
— И ты тоже? — едва слышно пролепетала Энн. — Черт… он и с тобой проделывал свои грязные трюки?
— И с Эндрю, — добавила я. — Можешь не сомневаться.
— Я всегда считала, что он только со мной затевал свои извращенные фокусы. Мне было стыдно кому-то признаться. Но почему вдруг слова? Если ему нравилось приставать к детишкам — это одно, но зачем привязывать секс к словам, не имеющим к нему никакого отношения и, скорее всего, выбранным наугад?
— Может, как раз это самое главное. Доктор хотел выяснить, нельзя ли зарядить обыкновенные слова эротическим смыслом — причем навсегда. Он все время рассуждал о том, как мозг воспринимает язык общения. Думаю, мы служили для него объектами эксперимента.
Энн обхватила себя худенькими руками:
— Вот гад. Я всю жизнь терзалась стыдом, считая себя ненормальной. Стоит где-то только услышать эти глупые слова, как у меня наступает оргазм.
— А ты когда-нибудь просила Роберта… ну, в общем… произносить их, когда вы занимаетесь любовью?
— Ты шутишь? Я ведь понимаю, что это самые обычные слова для любого, кроме меня. Я бы почувствовала себя полной идиоткой. А ты? Пробовала когда-нибудь попросить любовника повторить то, что внушил тебе Идз?
Я попыталась улыбнуться, но уголки губ не слушались.
— Пятнадцать лет, Энн. Я ответила на твой вопрос? Она сжала веснушчатые ручки в кулаки:
— Какая несправедливость. Он растлевал нас обеих. Может быть, и Эндрю. Нужно выяснить, где он сейчас живет и заставить его поплатиться.
— Я уже думала об этом, — сказала я, — но боюсь… Боюсь, что наваждение снова начнет меня преследовать.
Но