Впервые на русском языке выходит антология, собравшая под своей обложкой лучшие произведения жанров фэнтези, мистики и магического реализма.
Авторы: Нил Гейман, Грэм Джойс, Робин Маккинли, Литтл Бентли, Кэмпбелл Дж. Рэмсей, Уильямс Конрад, Линк Келли, Маркс Кори, Шеллер Эрик, Белл Майкл Шейн, Ходж Брайан, Харди Мелисса, Ройл Николас, Новак Хельга М., Доулинг Терри, Лайблинг Майкл, Живкович Зоран, Джексон-Адамс Трейсина, Фаулер Карен Джой, Бартли Джеки, Дикинсон Питер, Робертс Адам, Филипс Роберт, Рассел Джей, Урреа Луис Альберто, Ллойд Маргарет, Галагер Стивен, Койа Кейт, Тейлор Люси, Хэнд Элизабет, Брокмейер Кевин, Маккартни Шэрон, Пауэр Сьюзан, Тумасонис Дон, Фрай Нэн, Форд Джеффри, Лейн Джоэл, Диш Томас Майкл, Чайна Мьевилль, Меллик-третий Карлтон
моя мать услышала бы меня и поняла, что она отмщена, так громко, что мой отец услышал бы меня и понял, что я победила.
Наконец наступил день, когда отец покинул нас. Мать сидела на кухне, на табуретке. В первый раз я заметила, что она всегда садится на стул, зачиненный черным электрическим проводом, точно так же, как она всегда ставила себе расколотую тарелку и брала погнутую вилку. Отец стоял, опершись коленом на стул, рядом с ним лежал остроносый ботинок. Родители не смотрели друг другу в лицо, и я помню, как испугалась, что они не смогут услышать друг друга, что их слова будут скользить в разные стороны.
— Давай не будем устраивать сцен при детях, — сказал ей отец. То, что глаза матери были сухи, ранило меня сильнее, чем если бы она проливала реки слез. Она не дрожала, не суетилась, ее фигура вдруг стала огромной и неподвижной, как будто центр земного притяжения сосредоточился в нашей кухне.
— Не имеет значения, что я говорю и делаю, — наконец произнесла она, и я могла поклясться, что ее слова исходили откуда-то из недр ее тела, а не слетали с тонких, сжатых губ.
И это все, что она могла сказать? Я дрожала, я была настолько же взволнованна, насколько она была неподвижна; кровь слишком быстро бежала по моим венам. Мне хотелось закричать: «Останови его! Не дай ему уйти!» Но я была слишком хорошо воспитана.
Вместо того я прикусила язык и сжимала зубы, пока не почувствовала вкус крови.
Отец пошевелился, подошел к матери. Он взял ее руку в свои ладони, но чуть не выронил, такая она была тяжелая.
— Ты хорошая женщина, — сказал он. — Обещаю, что буду звонить тебе. Береги себя.
Отец поцеловал ее в щеку и отпустил ее руку. Он уже направился к двери. Когда он произносил свои последние слова, на лице у него было написано облегчение:
— У меня есть несколько дел, которые значат больше, чем моя жизнь.
— Не обманывай себя, — ответила мама.
Я знаю, что отец обнял и поцеловал нас троих, прежде чем выйти через парадную дверь. Мы стояли в коридоре, между кухней и гостиной и были последним барьером на его пути к свободе. Но я не помню этого. Должно быть, это мгновение стерлось из моей памяти. Наверное, я тогда испугалась, потому что его последняя ласка была слишком похожа на прикосновение призрака, прошедшего прямо сквозь меня.
Помню, как выглядывала из переднего окна, и внезапно ко мне подошла мать. Она взяла меня за руку, и я увидела, что ее лицо было обращено в противоположную от окна сторону.
— Он уже уехал? — спросила она.
Я выглянула и увидела, как нарисованные поднятые кулаки медленно удалялись от нашего дома. Заднее крыло засверкало, когда папа остановился у светофора на углу, и, когда он поворачивал, я увидела вспышку, словно автомобиль подмигнул мне.
— Да, — подтвердила я. — Его больше нет.
— Тогда это был последний раз, что ты видела его, — сказала мать, тяжелыми шагами направляясь на кухню.
Папа ушел первого июля. На следующий день волна жары накрыла Чикаго. Казалось, жара пришла из дыры в земле, которая осталась после ухода отца. Все дела расстроились; мы потеряли равновесие и жили непонятно как. Чтобы заморозить свое сердце, я держала во рту большой кубик льда. Мать не утруждала себя сидением у вентилятора или тем, чтобы вытирать пот со лба полотенцем, которое я обертывала вокруг ее шеи.
— Ты не хочешь есть? — спрашивала я ее, потому что была голодна, а братья жевали сухие кукурузные хлопья и смотрели по телевизору «Три пилота».
Она не отвечала и вела себя так, будто не слышит меня. Капля пота, как слеза, скатывалась с ее виска на изгиб подбородка и дальше, по шее, впитываясь в красную кофту.
— Как ты думаешь, он вернется? — допытывалась я.
Пальцы ее правой руки подергивались, и это был единственный ответ.
— Пошли. — Я загоняла братьев в кухню и нарезала им ломтиками сыр «Колби». Мы ели сыр и жирные крекеры «Рид» на обед, а затем и на ужин.
За эту неделю мать превратилась в свой собственный призрак, зато я стала более деятельной, чем раньше. Я научилась варить спагетти в кастрюле на темных металлических конфорках и зажигать духовку, чтобы разогреть пирог с цыпленком. По ночам я вытирала братьям лбы тряпкой, в которую был завернут лед, и проверяла, чтобы вентилятор дул прямо на их маленькие тела. Это была неделя жары, тишины и молчания.
Мама вернулась обратно, к нам, немного погодя. Однажды вечером она засмеялась, увидев что-то по телевизору, и все мы прибежали посмеяться вместе с ней. «Что такое, мама? Что там смешного?» Я присела на краешек ее кресла и обвила рукой ее влажное плечо.
«Хм-м-м?» Она вглядывалась в наши лица, критически осматривая нас, и мы инстинктивно пододвинулись ближе, словно ценности, которые нужно
