Впервые на русском языке выходит антология, собравшая под своей обложкой лучшие произведения жанров фэнтези, мистики и магического реализма.
Авторы: Нил Гейман, Грэм Джойс, Робин Маккинли, Литтл Бентли, Кэмпбелл Дж. Рэмсей, Уильямс Конрад, Линк Келли, Маркс Кори, Шеллер Эрик, Белл Майкл Шейн, Ходж Брайан, Харди Мелисса, Ройл Николас, Новак Хельга М., Доулинг Терри, Лайблинг Майкл, Живкович Зоран, Джексон-Адамс Трейсина, Фаулер Карен Джой, Бартли Джеки, Дикинсон Питер, Робертс Адам, Филипс Роберт, Рассел Джей, Урреа Луис Альберто, Ллойд Маргарет, Галагер Стивен, Койа Кейт, Тейлор Люси, Хэнд Элизабет, Брокмейер Кевин, Маккартни Шэрон, Пауэр Сьюзан, Тумасонис Дон, Фрай Нэн, Форд Джеффри, Лейн Джоэл, Диш Томас Майкл, Чайна Мьевилль, Меллик-третий Карлтон
В настоящую антологию включено исследовательское эссе Элизабет Хэнд «Генри Дарджер наизнанку», но настоящую славу писательнице принесли ее художественные произведения. То, что эта слава заслуженна, как нельзя лучше демонстрируют «Наименьшие козыри» — роскошная современная фэнтези о магии, присущей книгам и картинам.
В Уединенном Доме на стене висит забранная в рамку поблекшая вырезка из журнала «Лайф» почти полувековой давности; статья сопровождена цветной фотографией красивой коротко стриженной блондинки с лукавыми серыми глазами и густо накрашенными малиновой помадой полными губами. Она одета в красно-белую полосатую блузку с вырезом «лодочкой». Женщина держит в руке лупу и рассматривает огромное насекомое: использующийся в качестве школьного пособия пластмассовый муляж обычного муравья, Formica componatus, установленный на высокой стопке детских книжек с картинками. На корешке каждой книги можно прочесть названия, выполненные знакомым рубленым шрифтом, и рисунок, закодированный в подсознании нескольких поколений детей: изображение пучеглазого муравья, который с озадаченным видом отводит усики чуть в сторону, словно безуспешно пытаясь принять сигнал какой-то далекой радиостанции. «Мудрая Тетушка или Мудрый Муравей? — гласит надпись под фотографией. — Блейк Э. Тан изучает друга».
Эта женщина — всеми любимая детская писательница и художник-иллюстратор, Блейк Элеонор Тан, которую близкие друзья называют Блеки. А книги — шесть томов знаменитого «Мудрого Муравья», американские, английские и переводные издания. «Мудрый Муравей», «Отважный Муравей», «Любознательный Муравей», «Formi Sage», «Weise Ameise», «Una Ormiga Visionaria». Позади Блеки виднеется фигурка пробегающего по комнате полутора-двухгодовалого ребенка, взятая не в фокусе. Можно различить короткие светлые волосы малышки, подстриженной «под пажа», и крохотную ручонку, походящую на снимке на расплывчатого мотылька в полете. Эта маленькая девочка со стрижкой а-ля Принц Валиант в статье названа удочеренной племянницей мисс Тан, но на самом деле является внебрачной дочерью Блеки, Айви Тан. Это я.
«Здесь, в своем тихом убежище на острове, — начинается статья, — Блейк Элеонор Тан сотворит мир, в котором живут миллионы».
Блеки часто спрашивали, почему она поселилась на Аранбега. Моей матери было недостаточно поселиться просто на острове. Уединенный Дом стоял на островке посреди Зеленого пруда. Так что мы жили на острове посреди острова.
«Почему я живу здесь? Да потому что волшебницы всегда живут на островах, — обычно отвечала она, смеясь. Если собеседник нравился Блеки, она добавляла: Ох, ну вы знаете: Цирцея, Каллипсо, Озерная Леди…»
Потом она улыбалась ей или изредка ему своей коронной насмешливой улыбкой (один уголок рта чуть приподнят) и низко наклоняла голову: золотистая челка падала на глаза, и вы видели только улыбку.
— Так улыбаются тигрицы, — однажды сказала мне Катрин в бытность мою подростком. — Всякий раз, когда видишь такую улыбку, знай: она до поры до времени.
— А потом что? — спросила я.
Но к тому моменту она уже переключила внимание снова на мою мать: солнце для гномона Катрин, прекрасную ослепительно-яркую планету, вокруг которой все мы вращались.
В любом случае я понимала значение улыбки Блеки. Своими любовными похождениями она прославилась даже на Аранбега. Однако на протяжении нескольких десятилетий их старательно скрывали от читателей, большинство которых полагало (как и замышлялось), что Блейк Э. Тан — мужчина. Вышеупомянутая статья в «Лайфе» произвела фурор среди тех, кто еще не знал правды. Моя мать всегда оставалась для меня просто Блеки, как и для всех других. Когда мне стукнуло девять, она сообщила мне, что приходится мне не теткой, а матерью, и в доказательство предъявила мое свидетельство о рождении, выданное в бостонском госпитале.
— Не вижу смысла врать. Однако будет удобнее, если ты по-прежнему будешь называть меня Блеки. — Она затушила сигарету о подметку своей теннисной тапочки и бросила окурок через перила веранды в Зеленый пруд. — Никого не касается, кто ты такая. Или кем я прихожусь тебе, коли на то пошло.
Вот и все дела.
