Лучшее за год. Мистика, магический реализм, фэнтези

Но медленно, очень медленно они начали отделяться одна от другой. Возможно, помогло тепло моих рук или внезапное воздействие влажного воздуха. Так или иначе, я вдруг обнаружила, что держу по карте в каждой руке. — О!
Восклицание невольно вырвалось у меня, поскольку они поистине вызвали восторг. Две крохотные, великолепно отпечатанные живописные миниатюры, похожие на средневековые гобелены или полотна Брейгеля, мельком увиденные сквозь круглое окно-розетку. На одной карте пестрели многочисленные крохотные фигурки — мужчины и женщины, человек на носилках, разные животные: собаки, пляшущие на задних лапах; длинношеие журавли; крабы, воздевающие клешни к небу, где проплывали крылатые воздушные корабли и взрывались солнца, — а сверху на все это смотрел обрамленный ресницами глаз, подобный огромному солнцу. На другой карте изображалась лишь одна фигура: обнаженный мужчина стоял на коленях лицом к зрителю, но с низко опущенной головой — вы видели лишь широкую спину, прорисованное в виде тонкого полумесяца основание шеи и гриву темных волос, падающих на землю перед ним. Кожу мужчины покрывал узор из золотых листьев; земля под ним была тускло-зеленая, как старое бутылочное стекло, а небо за ним — шафранного цвета, со светлым пятном над самым горизонтом, похожим на восходящее солнце или кончик пальца. Сердце у меня забилось, слишком часто и слишком сильно, но на сей раз не от страха, нет.
Наименьшие Козыри. Выражение употреблялось (всего один раз) в первой главе незаконченного последнего тома из цикла романов под общим названием «Пять окон, одна дверь». Я вспомнила это внезапно, как вспоминаешь впечатления раннего детства: запах ноготков над головой; синяя плюшевая собачка с одним стеклянным глазом; слабый солнечный свет, сочащийся сквозь щель в оконной раме с заиндевевшим стеклом. Рот у меня наполнился слюной, и я ощутила вкус кислых вишен, соли и мускуса, как в первый раз, когда мой язык исследовал девичью промежность. Теплый ветерок шевельнул мои волосы.
Я услышала далекий смех: гулкий низкий звук, превратившийся в эхо церковных часов, отбивающих девять.
«Тарквин доставал карты из парчового мешочка, только когда убеждался, что Мейбл спит крепким сном рядом с ним. Теплое тело Мейбл под скомканными нечистыми простынями источало запах дрожжей и известковой воды; в комнате царил полумрак, и потому, когда Тарквин подносил к ее губам карты, одну за другой, он видел, как оживают изображения на них, словно она дышала на разрисованное морозными узорами оконное стекло: Спасение Утопающего, Фейерверк, Последний Осенний Лист, Эрмалчио и Слезница, Чудовищная Селитра, Земляной Орех, Вдова — все изображения на картах Наименьших Козырей оживали от дыхания спящей Мейбл».
Даже сейчас я помнила эти слова наизусть. Иногда, мучаясь бессонницей, я лежала в постели и по памяти повторяла про себя текст романов, начиная с первого тома — «Первое окно: любовь собирает рябину» — с описанием сцены лишения Мейбл девственности, произведшей на меня самое тягостное впечатление при первом прочтении. Лишь позже, в двадцать с лишним лет, когда я уже перечитала книги в шестой или седьмой раз, до меня дошло, что данная сцена является пародией на сцену обольщения из «Риголетто». Таким образом книги Уолтера Вердена Фокса облегчили для меня путь во взрослую жизнь и оказались полезными во многих других отношениях. Влюбленность в безнадежно больную маленькую Клайти Уинтон и глубокая скорбь об ее смерти; мой первый сексуальный опыт, когда я мастурбировала в память о сумасшедшем брате Тарквина, овладевшем спящей Мейбл; осознание, что некоторые слова, встречающиеся в рассказе о любовной связи Мейбл с актрисой немого кино Нолой Флинн, обозначают вещи, которыми я сама иногда занималась с подругами, пусть и отдают затхловатым лавандовым запахом чердака: трибадия, сладостные забавы, растворенные врата Венеры.
Мать никогда не заводила со мной разговоров о сексе, любви, страдании, терпении. Вероятно, она считала, что одного ее примера достаточно; и вполне возможно, в случае с любым другим человеком так оно и было бы. Но я никогда не видела свою мать несчастной или испуганной. Первый приступ случился со мной вскоре после того, как меня бросила Джулия Садах. Джулия, разделившая мою жизнь на До и После. И хотя в то время я обливала презрением любого, кто видел связь между этими двумя событиями — нашим расставанием и моим нервным срывом, — теперь я понимаю, что она действительно существовала. В романах Фокса любовные истории иногда заканчивались плохо, но какие бы полезные уроки ни содержались в них, я все равно оказалась не готовой к потрясению, вызванному уходом Джулии.
Это произошло одиннадцать с лишним лет назад.