Лучшее за год. Мистика, магический реализм, фэнтези

знаешь ли. Вероятно, в конце концов они упокоились в каком-нибудь сарае.
— Ты имеешь в виду карты, — мягко подсказала Катрин. Блеки раздраженно нахмурилась. — Вот они. Вот они все.
— Сколько их там? — спросила я. Катрин начала считать, но Блеки сказала:
— Семьдесят три.
— Семьдесят три? — Я недоуменно потрясла головой. — Что за колода такая, с семьюдесятью тремя картами?
— Значит, нескольких не достает. Здесь только семьдесят. — Катрин взглянула на Блеки. — Семьдесят три? С чего ты взяла?
— Я просто помню, и все, — раздраженно сказала моя мать. Она указала пальцем на меня. — Ты должна знать. Ты читала все его книги.
— Ну… — Я пожала плечами и уставилась на пустые карты, разложенные на столе, а потом протянула руку к одной из них. Правый верхний уголок у нее отсутствовал, но откуда знать, верхний ли? — О них упоминалось лишь однажды. Во всяком случае, насколько я помню. И упоминалось вскользь. Как по-вашему, зачем у них обрезаны уголки?
— Чтобы узнавать их. — Катрин принялась собирать карты в стопку. — Так работают карточные шулеры. Одного срезанного уголка достаточно, когда сдаешь карты. Легко определить, туз это или тройка.
— Но они нее все одинаковые, — сказала я. — В этом нет смысла. Потом я заметила, что Блеки пристально смотрит на меня.
Внезапно я испытала приступ параноидального страха, какой испытывала, когда в юном возрасте, вусмерть укуренная, возвращалась в Уединенный Дом и молилась о том, чтобы мать ничего не заметила. У меня возникло ощущение, будто я лгу, хотя ничего такого я не сделала — просто засунула две карты в задний карман джинсов.
Но возможно, я погрешила против истины, когда сказала, что в этом нет смысла; возможно, здесь я ошибалась. Возможно, две карты имеют какое-то значение. А если две карты имеют значение, возможно, значение имеют и все остальные, даже если я не в силах понять, какое именно. Даже если никто не в силах понять, они все равно имеют значение.
Но какое именно? Это походило на одну из ужасных логических задач: у тебя есть одна лодка, три гуся, одна лиса и остров. Как перевезти на остров всех гусей таким образом, чтобы лиса не сожрала ни одного? Семьдесят три карты; семьдесят насчитала Катрин, две у меня в кармане — где же еще одна?
Невероятным усилием воли я подавила желание показать две спрятанные карты. Я отвела взгляд от матери и увидела, что Катрин тоже пристально смотрит на меня. Я не сразу поняла, что она ждет, когда я отдам ей последнюю карту, все еще зажатую в моей руке.
— О, спасибо…
Я отдала карту; Катрин положила ее на верх стопки, потом пододвинула стопку к матери, а она в свою очередь пододвинула колоду ко мне. Я посмотрела на карты и почувствовала, как знакомое холодное давление начинает распирать мой череп, словно в мозг втекает гелий — или некое другое вещество, под воздействием которого я вот-вот воспарю ввысь и начину болтать глупости.
— Ладно. — Я завернула карты в пестрый шарф. Он все еще отдавал слабым запахом табака, но теперь к нему примешивался другой запах: «Шанель» номер пять моей матери. — И что нам теперь делать?
— Понятия не имею, — сказала Блеки и улыбнулась мне улыбкой восьмидесятилетней тигрицы. — Тебе решать, Айви.
Отец Джулии был египтянином-коптом, дипломатом из Каира. Мать была неудавшейся художницей из богатой бостонской семьи, владевшей зданием в Гарварде, и носящем имя последней. Отец Джулии, Наруз, женился и разводился четыре раза. Джулия была намного старше своего единокровного брата и нескольких единокровных сестер. Брат погиб во время террористического акта в Египте в начале девяностых, примерно за год до того, как она бросила меня. После смерти матери, умершей от рака, Джулия прекратила все отношения с Нарузом и его многочисленными родственниками. А несколькими месяцами позже порвала и со мной.
Джулия утверждала, что цикл романов «Пять окон, одна дверь» можно прочитать как эзотерические магические тексты коптов; что в случайных и зачастую несчастливых любовных историях персонажей зашифрованы тайные смыслы; что названия немых фильмов с участием Нолы Флинт перекликаются с названиями оракульских книг из собраний Эрмитажа и Каирского археологического института; что сцена, в которой Тарквин трахает своего брата-близнеца, на самом деле является описанием ритуала, призванного превратить мужчину в импотента и защитить женщину от сексуального насилия. Я спросила у нее, каким образом подобную книгу мог задумать и написать пожилой прихожанин церкви Святого Бруно, живущий в Мэне в середине двадцатого века.
Джулия пожала плечами.
— Потому-то это и работает. Никто не знает. Посмотри на
Лорку.
— На Лорку? —