Лучшее за год. Мистика, магический реализм, фэнтези

Я потрясла головой, с трудом сдерживая смех. — Что, он тоже жил в Мэне?
— Нет. Но он писал в двадцатом веке.
Это был практически последний наш разговор с Джулией Садах. Двадцатый век закончился. Больше ничего не работает.
Я села на паром раньше, чем планировала. Катрин устала. Я отвезла их с матерью на ланч в маленькое кафе, которое они любили, но там было больше народу, чем обычно: целый автобус седовласых любителей осенних пейзажей из Ньюбери-Порт, которые подчистую смели все фирменные блюда, так что нам пришлось удовольствоваться дежурным меню.
— Терпеть не могу этого. — Блеки раздраженно посмотрела на соседний столик, где четыре женщины примерно ее возраста изучали счет с таким вниманием, словно рассматривали чайные листья. — Вы только посмотрите на них: пытаются вычислить сумму чаевых. Пятнадцать процентов, дорогуша, — громко сказала она. — Удвойте таксу и добавьте еще доллар.
Женщины подняли глаза.
— О, спасибо! — сказала одна из них. — Правда, здесь мило?
— Не знаю, — отрезала Блеки. — Я слепая. У женщины вытянулось лицо.
— Ох, заткнись! — сердито сказала Катрин. — Она-то не слепая.
Но женщины уже спешили к выходу.
Я отвезла мать и Катрин обратно в опрятный современный коттеджик для престарелых — образцово-показательный вариант Уединенного Дома.
— Я навещу вас на следующей неделе, — сказала я, проводив их в дом.
Катрин поцеловала меня и направилась прямиком в ванную. Мать уселась на кушетку, с трудом переводя дыхание. Она страдала сердечной недостаточностью — расплата за многие годы курения «кента» и переедания жирных бифштексов.
— Можешь пожить здесь, если хочешь. — И практически первый раз в жизни я услышала в ее голосе жалобные нотки. — Кушетка раскладывается.
Я улыбнулась и обняла Блеки.
— Знаешь, может, я так и сделаю. Думаю, Сью хочет отдохнуть от меня. Немного.
На мгновение мне показалось, будто мать хочет сказать что-то. Губы у нее шевельнулись, и в серых глазах снова появилось настороженное выражение. Но она лишь кивнула, похлопав меня по руке своей холодной сильной ладонью, а потом чмокнула в щеку — быстро и украдкой, словно боялась быть захваченной с поличным.
— Береги себя, пчелка Айви, — сказала она. — До свидания.
На пароме я села на палубе. Автомобилей на борту не было, и пассажиров ехало мало. В моем распоряжении оказалась целая скамейка на корме, защищенная от водяной пыли и холодного ветра стеной моторного отделения. К вечеру посвежело и стало пасмурно. Над горизонтом висела гряда фиолетовых и синевато-серых облаков, на фоне которых острова казались суровыми и пустынными, как на гравюре Рокуэлла Кента; высокие островерхие ели походили на наконечники стрел.
Я любила это время суток, это время года; они приводили меня в состояние, когда мне казалось, что в жизни еще возможны события, перемены. Наверное, здесь дело в косых тусклых лучах осеннего солнца, в черных провалах теней между камнями: кажется, запусти туда руку — и найдешь нечто неожиданное.
В такое время мне всегда хотелось работать.
На следующей неделе у меня не намечалось никаких клиенток. Я лениво провела правой рукой по левому бедру; вытертая джинсовая ткань, а под ней кожа, мышцы. Я довольно давно не набивала себе татуировок. Это была одна из первых вещей, которые я узнала, когда поступила в ученики к Джулии: начинающий татуировщик тренируется на собственном теле. Если ты правша, ты разрисовываешь левую руку и левую ногу. И хороший мастер всегда сам делает иглы. Флюс для стали и припой, зажимы и иглы; залах расплавленного олова на кончике паяльника. Тогда люди видят твою работу. И понимают, что могут доверять тебе.
В последний раз я вытатуировала узор из дубовых листьев и стилизованных глаз над левым коленом. На верхней части бедра по-прежнему оставалась белая упругая кожа. Я была худой и поджарой, как мать в свое время; слишком белокожей, чтобы загореть толком хоть раз в жизни. Я сжала пальцы, представляя тяжесть машинки, мерное биение ее сердца. Задумчиво глядя на кильватерную струю парома, я видела вдали мерцающие огни Рокленда, которые вскоре скрылись в сгустившихся сумерках. Когда я перегнулась через за поручень и посмотрела вперед, то увидела остров Аранбега, вырастающий из Атлантики; черные ели и гранитные скалы в розоватых отблесках заходящего солнца.
Я встала, удерживая равновесие, и осторожно вытащила из заднего кармана джинсов две карты. Я взглянула на обе, потом одну положила в бумажник, рядом с водительскими правами, снова села и принялась внимательно рассматривать вторую, развернувшись таким образом, чтобы на нее не попадали мелкие брызги. Это была карта с изображением