Впервые на русском языке выходит антология, собравшая под своей обложкой лучшие произведения жанров фэнтези, мистики и магического реализма.
Авторы: Нил Гейман, Грэм Джойс, Робин Маккинли, Литтл Бентли, Кэмпбелл Дж. Рэмсей, Уильямс Конрад, Линк Келли, Маркс Кори, Шеллер Эрик, Белл Майкл Шейн, Ходж Брайан, Харди Мелисса, Ройл Николас, Новак Хельга М., Доулинг Терри, Лайблинг Майкл, Живкович Зоран, Джексон-Адамс Трейсина, Фаулер Карен Джой, Бартли Джеки, Дикинсон Питер, Робертс Адам, Филипс Роберт, Рассел Джей, Урреа Луис Альберто, Ллойд Маргарет, Галагер Стивен, Койа Кейт, Тейлор Люси, Хэнд Элизабет, Брокмейер Кевин, Маккартни Шэрон, Пауэр Сьюзан, Тумасонис Дон, Фрай Нэн, Форд Джеффри, Лейн Джоэл, Диш Томас Майкл, Чайна Мьевилль, Меллик-третий Карлтон
гладкими, как попка младенца», и собрания сочинений Скотта.
Не так-то легко было найти эти десять шиллингов, не говоря уже о двух фунтах, теперь, когда король совсем ей не платит. Счастье, что хоть домик удалось снять по дешевке, без воды, правда, и удобства на улице, за жимолостью.
Мадлен крошит стрекозиные крылышки в чашку, где уже и так намешано всякой всячины: фиалковый корень; кошачьи косточки с деревенской свалки; чернильный орешек с дубовой ветки, упавший в кольцо фей;
морена — для цвета, наверное; толченый розовый лепесток; помет летучей мыши.
«Так, теперь заклинание, надеюсь, в нем-то нет ошибок». Она немного знает латынь, у брата научилась. После смерти матери, когда отец стал все чаще запираться с бутылкой у себя в спальне, Мадлен торговала в лавочке, куда местные женщины приходили за мукой и ситцем, мужчины — купить табаку или новую косу, а ребятишки забегали за конфетами по дороге в школу. Обычно после уроков брат усаживался рядом с ней за прилавок и твердил свои amo, amas. Серебряный крест, который он заслужил, подставив горло под гибернийский штык, — вот единственное украшение, что у нее осталось.
Она разводит смесь водой из полого камня и добавляет туда собственной слюны. Это ей неприятно, в детстве ее учили не плеваться, но она представляет себе, как плюнула бы в лицо королю в тот первый раз, когда он вошел в лавочку, облокотился о прилавок и улыбнулся в золотистую бороду:
— Знал бы я, какая хорошенькая лавочница в этой деревне, давно пришел бы за покупками.
Она вспоминает: покрытые золотистым пушком ягодицы в белоснежных складках белья, как две половинки персика на салфетке.
— Иди ко мне, Мадлен. — Дворец просыпается, свежий утренний воздух звенит от цокота лошадиных копыт, переклички мальчиков-пажей. — Ты никогда больше не будешь нуждаться, слышишь? — Ожерелье из жемчужин, с ее ноготь каждая, золотая филигранная застежка. — Нравится? Гибернийская работа, при осаде Лондона взяли. — Только потом она заметила, что крученая шелковая нить в одном месте пропитана кровью.
Она накрывает смесь чистой салфеткой и оставляет на ночь.
Идет в другую комнату — их в домике всего две — и садится к столу, за которым пишет письма. Берет жестянку из-под леденцов. Как гремит. И не снимая крышки, она знает, что жемчужин осталось всего пять, а через месяц, когда она заплатит за дом, их будет четыре.
«Назло врагам», — думает она, подслеповато щурясь в тусклом свете, и морщинки на лбу раньше времени превращают ее в старуху, какой она и без того скоро станет.
Лепестки опадают со склоненных над ручьем кустов «Императрицы Жозефины» и «Славы Дижона»: им не нравится расти у воды. Все в этом уголке сада должно напоминать о деревне: искусственный ручей с декоративными рыбками, грушевое дерево, которое еще ни разу не цвело, колокольчики, старательно высаженные по весне садовником. Именно здесь больше всего любит бывать королева, но розам не нравятся ни она сама, ни ее романтичные воздушные платья, ни ее лепет, ни ее стихи.
А вот и она, читает Теннисона.
Королева подставляет руки ветру, чтобы затрепетали широкие рукава, и представляет себя прекрасной Элейн,
плывущей вниз по реке к Камелоту. Нелегко быть лилейной девой — с таким-то животом.
О своем животе она старается не вспоминать, не прикасаться к нему, делает вид, будто его не существует. Уж конечно, у лилейной девы Элейн никакого живота не было, думает она, забывая, что Галахад как-то ведь родился. (А может, он тоже вышел из озера?) Ее собственный живот представляется ей пещерой, во мраке которой растет что-то отдельное от нее самой, чуждое и враждебное.
Всего двенадцать месяцев назад (вообще-то четырнадцать, но с цифрами у нее плохо) она была принцессой Елизаветой Гибернийской, носила розовый атлас, сплетничала с подружками про учителя верховой езды, танцевала с братьями в развалинах Вестминстерского собора, объедалась тортом на свой семнадцатый день рождения. А теперь она стала пещерой, и внутри нее растет что-то противное, не имеющее к ней, лилейной деве Астолата, никакого отношения, но ей не хочется об этом думать, и она гонит эту мысль на задворки памяти, туда, где живут слизняки, лягушки и прочие противные твари.
Она тянется за розой, громадной «Славой Дижона», но та в порыве раздражения втыкает шипы ей в палец. Королева вскрикивает, сует палец в рот и, как обиженный ребенок, плюхается на землю. Край ее воздушного платья собирает грязь на берегу ручья.
