Лучший гарпунщик

я помню, звали этого толстуна, потерялся в толпе. Вера говорила, кажется, что он хозяин моряцкой гостиницы, что возле порта. Помню такую, как раз когда в город идешь, она по левую руку остается. Там еще кабак на первом этаже.
Народ все прибывал и прибывал, голоса накладывались на голоса, становилось даже тесновато. Много было молодежи, но и людей постарше хватало, подчас и совсем постарше, уже почтенными сединами убеленных. Танцульки здесь были явно для всех возрастов. Те кто постарше. Рассаживался на лавках вдоль стен, молодежь предпочитала стоять. Мы с Аглаей, болтая ни о чем, тоже пристроились у колонный в центре зала, неподалеку от площадки для танцев.
Вот один из музыкантов, скрипач, молодой, худой и очень высокий, одетый в белую рубаху под ярко-красным жилетом, что-то крикнул, что я не смог разобрать, затем громко отсчитал: «Раз,два, три!», взмахнул смычком и ансамбль очень слаженно и лихо заиграл. Что играли? А трудно сказать. Что-то было и от «кантри», что-то и от русской музыки, что-то… черт знает, я не музыковед. Легкая, веселая, чуть разухабистая музыка, под которую легко танцевать.
Начало танцев немного удивило. Никто не собирался в группы и не разбивался на пары, люди выстраивались в не тесные ряды, и начинали танцевать, повторяя движения за скрипачом, успевавшим выделывать еще какие-то кренделя ногами. Впрочем, не слишком сложные, так что танцевать могли все. Сначала людей на площадке было немного, больше смотрели, чем плясали, потом стало больше и еще больше, и когда мы с Аглаей все же присоединились к ним, то оказались чуть не в последнем ряду.
Хоть я большим танцором никогда не было, но в ритм попал свободно, действительно ничего сложного, Что-то подобное я видел в Америке, в Техасе, куда ездил по приглашению своего бывшего сослуживца, несколько лет назад сменившего страну проживания. Точно так же, в большом кабаке люди строились в ряды и танцевали под кантри. И вот теперь что-то подобное здесь, разве что кантри не совсем кантри, а так все соответствует. Даже шляпы.
Оркестрик так отыграл с десяток песен, после чего объявили маленький перерыв. Люди, смеясь и болтая, расходились к стойкам.
— Ну, как тебе? — спросила Аглая, принимая от меня новый бокал с сидром.
— Отлично, — показал я большой палец. — И организация танцев разумная, я с моими талантами не могу никому ноги оттоптать.
— Ну, это временно, — засмеялась она. — После перерыва танцевать будут уже парами, так что у тебя все впереди.
Мне очень понравилось, как она смеется. Всем лицом, белозубо, кажется даже, что она просто светится при этом.
— А за свои ноги ты не боишься?
— А ты что, намерен меня приглашать? — сделал она вид, что удивилась. — Ни за что бы не подумала.
— Ну… не я, так Семен Борода пригласит, — вспомнил я об отставленном ухажере, который время от времени попадался на глаза, поглядывая на меня с до крайности недовольным видом.
— Нет, нет, нет! — захохотав, запротестовала она. — Ты хотя бы легче, Семен если наступит, то танцевать мне потом долго не придется.
Так, за болтовней, дождались того, что оркестр вернулся на сцену. Снова скрипач повторил свой ритуальный счет, снова зазвучала музыка, на этот раз медленная и романтичная. Зал начал быстро разбиваться на пары, и первое, что я сделал — честно сказал:
— А я этого танца не знаю… У нас такого не танцевали.
— Ничего сложного, — сказал Аглая. — Пошли. Смотри на мои ноги и по сторонам. Ну, давай, не бойся, вот так, за руку меня… и пошли.
Нельзя сказать, что совсем ничего сложного не было, да и боялся я своей партнерше на ногу наступить, но к середине танца более или менее приноровился. Успокаивало то, что вокруг отнюдь не все были виртуозными танцорами, никто на меня в ужасе не таращился и пальцами не показывал.
Второй танец оказался тоже поначалу неприятным сюрпризом, что-то быстрое, с верчениями, притопами и кружениями. Спасибо Аглае, взяла инициативу в свои руки, а дальше и я постиг нехитрый рисунок. Оборот дамы, поменяться местами, крутануться вдвоем… да ничего сложного, в сущности. А еще что-то давно-давно забытое поднялось в памяти. Я еще совсем молодой, танцую с девушкой, ощущение ладони на сильной и гибкой талии, ее лицо совсем близко… Ах, мать его йоп, сколько же всего хорошего я потерял и забыл, пока «вопросы решал « и «дела делал», каким дерьмом несусветным все это во мне было завалено. Тогда ведь «красивой жизнью» казалось, а присмотреться — так это и не жизнь была, а какое-то кривое ее подобие. Это вот сейчас жизнь, самая настоящая, с красивой женщиной, под хорошую музыку, а над головой, там, за тростниковой крышей, высокие звезды, и они отражаются в море, которое совсем-совсем близко, рукой подать. За чем бежал все это время, чего добивался,