Лучший гарпунщик

Направились мы не в ту сторону, с которой пришли, а в противоположную, за дальний угол форта, куда вела сначала мощеная набережная, а потом просто натоптанная тропа. И в какие края она вела, стало ясно после того, как нам навстречу попалась пара пьяных матросов, идущих в порт и поддерживающих друг друга.
Действительно, сразу же за поворотом крепостной стены началась кривая и грязноватая улочка, зажатая между самой стеной с пристроенными к ней лавками, и двухэтажными домами из привычного уже красного кирпича, в которых первые этажи представляли собой идущие один за другим «трактиры», «рюмочные» и «кабаки», из открытых окон и дверей которых на улицу неслись звон посуды, звуки какой-то музычки, не слишком виртуозно исполняемой вживую, пьяный гомон, хохот. В общем, стандартный кабацкий набор звуков.
Прямо на улице, под стенами трактиров пристроились несколько пьяных, не способных к дальнейшему самостоятельному перемещению, и при виде их Иван-моторист покачал головой, пробормотав:
— Вот же балбесы… Загребут их объездчики, будут в холодной отсыпаться. И штрафа по пять рублей с каждого возьмут.
При этом он бросил взгляд куда-то вверх. Я тоже посмотрел туда и с удивлением увидел наверху крепостной стены стоящего под навесом крепкого бородатого мужика с револьвером и нагайкой на поясе. На шее у него висела на ремешке уже привычная бляха. Вот оно как… грех-то здесь под присмотром. Но все равно… для церкви не слишком назойливым, как я понимаю. Все остальное здесь нормально, и даже две вывески «Веселый дом «Под пальмами»» и «Веселый дом «Летучие рыбки»» тоже никого не удивляют. Чем дальше в лес, тем толще партизаны. Что-то я пока во всем происходящем вокруг не понимаю. Здорово так не понимаю.
— Ну, откуда начнем? — спросил, адресуясь, скорее всего, к самому себе, мой спутник.
Я промолчал, и Иван, подумав несколько секунд, ткнул пальцем в заведение с вывеской «Рюмочная», после чего сказал:
— Если он уже пропился, то тут заседает, поскольку всего дешевле.
С этими словами он решительно пересек улицу и толкнул обшарпанную и чуть перекосившуюся дверь, которая со скрипом открылась, пропуская нас внутрь, а наружу. в свою очередь, целое облако запахов алкоголя и табака, шума и пьяных криков.
Рюмочная была самой, что ни на есть, классической. Подобную картину я наблюдал разве что в детстве, у винного магазина под бытовым названием «Шестерка», в котором самой последней окрестной пьяни предоставлялся богатый выбор всевозможной бормотухи, от «Солнцедара» до «Трех семерок». Именно там сразу в одном месте можно было увидеть столько пропитых рож в такой степени опьянения, почти что в астральной.
Стоячие столы, заваленные огрызками какой-то немудрящей закуски, грязные стаканы с желтоватой жидкостью внутри, как нельзя более смахивающей на дешевое крепленое вино, всклокоченные волосы и бороды, красные мутные глаза, заплетающаяся и бессвязная речь. Угол отгорожен высокой деревянной стойкой, за которой разливает по рюмкам эту самую бормоту здоровенный лысый и бородатый мужик, в жилетке, надетой на потное голое тело, обнажающей могучие, толщиной в хорошее бревно, мускулистые руки.
А в дальнем углу, на высоком стуле, пристроилась его копия, сжимающая в руках тяжелую дубинку, обшитую кожей. Обращало на себя внимание лицо человека с дубинкой, все покрытое какими-то до удивления симметричными светлыми пятнами. Чуть подумав, я сообразил, что это и есть следы сведенной татуировки. «Свободный негр», получается… А теперь за вышибалу, и его нынешняя должность никаких сомнений не вызывала.
— А нет здесь Игнатия…, — задумчиво протянул Иван, брезгливо морщась. — В «Дурную рыбу» пойдем тогда.
— Это хорошо или плохо? — спросил я.
— Кто ведает истину? — философски ответил Иван. — Если еще не пропился, то мог проиграться. Игнатий у нас по-всякому умеет.
— Лишь бы не совмещал, — усмехнулся я.
— Не совмещать не получается, — в такой же интонации ответил моторист.
«Дурной рыбой» назывался трактир почище рюмочной. И публикой почище, без откровенных забулдыг, и обстановкой. Здесь и прокисшим пойлом не воняло, как в прошлом заведении, и огрызки по столам не валялись, и вели себя здесь прилично. Относительно, конечно, но под стол никто не сползал, да и вышибал вроде не было видно. Если «Рюмочная» была, по всему видать, финишем жизненного пути, то «Большая рыба» — одной из первых ступенек на этой ведущей вниз лестнице нравственности.
Были тут и дамы. Все как на подбор, с татуировкой на лицах, пусть и не слишком изобильной, и с одинаковыми браслетами на руках, на каждом из которых было что-то выбито. Одеты же они были вполне по-местному, хоть и с претензией на откровенность. Если бы