Лучший гарпунщик

негров школа у него по вечерам, он судит, в городском совете заседает, а преподобный Симон еще и людей лечит. Когда все это делать, если три раза в день служить?
— И верно! — согласился я, тем самым прерывая поток явных глупостей, которые успел высказать, а заодно мысленно одобрив подобный уклад. Ну и сама личность преподобного стала вызывать больше уважения.
Преподобный квартировал в свободное от остальных нелегких обязанностей время в небольшом белом флигельке, прижавшемся к могучей стене храма. Невысокая дверь из толстой доски, подслеповатые окна в толстых стенах, простой, но крепкий и массивный стол, которому не меньше ста лет, наверное, если судить по потемневшему дереву. Ни икон, ни украшений. вообще ничего, лишь все тот же простой крест без перекладины на стене, над простеньким бюро с откидной крышкой. И не за спиной священника, что было бы логично на мой взгляд, вроде как от Имени Его вещает, а просто сбоку.
Преподобный сидел за столом, и когда мы вошли, сделал приглашающий жест, заодно предлагая садиться.
— Здравствуйте, — хором сказали мы.
— Храни вас Господь, — ответил он. — И вам здравствовать.
Стулья. на которые мы уселись, тоже с виду были возрастом не меньше чем в полвека, отполированные до скользкости льда бесконечными поколениями посетителей.
— Вера. — обратился к девочке священник. — Скорблю вместе с тобой об утрате твоей. Славным и добрым человеком был твой отец. Отслужу в субботу литанию по нему и спутникам его, невинно убиенным. Господь тебе в помощь, да дарует он крепость тебе, в делах и помыслах. Теперь на тебе отцов груз, неси его честно, с ответственностью.
Пока он говорил, я пригляделся к нему внимательно. Худое умное лицо, загорелое до черноты, на котором выделялись очень светлые голубые глаза. Аккуратная седая борода. Синий сюртук вроде военного френча, из простого, но крепкого сукна, с подшитым белым подворотничком, заставившим меня вспомнить об армии. На груди, на кожаном шнурке, простой латунный крест, начищенный и отполированный как та же солдатская бляха.
Руки его лежали на столе спокойно, не дергаясь и не суетясь длинными, но сильными пальцами с аккуратными чистыми ногтями. Взгляд тоже был спокоен, уверен.
— О твоей беде тоже слышал, — обернулся он ко мне. — Равно как и о вчерашних подвигах.
На последней фразе он чуть-чуть улыбнулся, но вполне доброжелательно, без всякого ехидства, которого следовало бы ожидать.
— Так вот вышло, — чуть смутившись, сказал я в ответ.
— Всякое случается. — слегка пожал он плечами. — Если не ради денег, а чтобы товарищам помочь, то греха в этом нет, не беспокойся. Как Игнатий, протрезвел уже?
— Вполне, — кивнул я. — Его вчера в море продержали до полной трезвости.
— Добрый способ, — снова улыбнулся преподобный. — Хороший шкипер, самый лучший, а с такой слабостью справиться не может. Вера, — обратился он к девочке. — Если с рейсом сюда придете, потребуй от Игнатия, чтобы сперва ко мне зашел, побеседовать, а потом уже пусть куда хочет идет. Может, удастся мне заронить искру сомнения в правильности его пути.
— Хорошо бы, преподобный, — кивнула девочка. — А то все говорят, что рано или поздно бедой все закончится. Как пойдет пить, так и меру теряет.
— Вот-вот, — подтвердил священник. — Хоть и шкипер, а на суше фарватер теряет. Пусть придет, побеседуем. Так что вы сейчас от меня ждете?
— Отец его…, — палец указал на меня, — … ко мне охранителем нанял. Со всеми правами, какими подобает. Да сам погиб. И у охранителя моего мозги помялись, не помнит откуда и как пришел.
Священник слушал внимательно, затем спросил:
— Сказать хочешь, что вы теперь друг без друга никуда? Человек божий Алексей не знает теперь роду-племени, только ты у него осталась, а он тебе единственная защита?
— Верно, преподобный, — ответили мы хором.
Он посмотрел мне в глаза внимательно, о чем-то задумавшись, затем спросил:
— А ты. добрый человек, готов за эту барышню такую ответственность нести?
— Готов, преподобный, — ответил я. — Не дам в обиду.
— А у тебя дети были? — уточнил он. — Или не помнишь?
— Не было, вроде, — покачал я головой. — Не помню я никого с собой рядом.
— И получается, что словно удочеряешь, — сказал священник. — И теперь на тебе будут отцовские обязанности, а вот прав отцовских у тебя не будет. Беречь ее надо будет, охранять, а ни имуществом распорядиться, ни наказать даже. Понимаешь ли?
— Понимаю, преподобный, — кивнул я.
Вера сидела бледная, явно взволнованная, пальцы теребили носовой платок. причем с такой силой, что я ожидал услышать, как затрещит рвущаяся ткань. Вот как для нее это важно…
Преподобный Симон замолчал, продолжая глядеть нам в глаза. Пауза даже несколько затянулась,