Лягушка, не царевна!

да гадаю: вроде бы сарафан у Василисы ситцевый, а не кожаный…
Царевич стоит посреди светлицы и подозрительно покачивается. При этом лицо его попеременно выражает то скорбь, то радость, то задумчивость. Не сразу сообразила, что меня ищет. Охушки-квакушки, куда занесло меня, горемычную!
— Ква-ква, царевич, здесь я!
Иван бросился на мой голос, но споткнулся на ровном месте и растянулся на полу. Донесся запах браги и соленой капусты. Как же, знаем-с: Богдан, прежде чем Горыныча утопить, три дня готовился, богатырскую мощь в себе накапливая, да подпитывая её «напитком горючим, аки огнь Змеивый, да едой кислой, словно рожи Горынычевы».
— Лягушечка моя, царевна! — кое-как сел на полу Иван, икая и глупо таращась на меня в рукомойнике. — Батюшке очень твой каравай по нраву пришелся! Он теперь велит на завтра ковер выткать в спальню к себе для красоты! Сделаешь?
— Ква-а-а! — схватилась я за голову и мысленно выругалась на своем, лягушачьем. Связалась с дураками, печь и ткать заставляют, а ведь была нормальной лягушкой, в болотной жиже купалась, на кочке комаров лопала…
Василиса за печкой чихнула, Иван того не заметил, еще бы — сложил ручки под голову и засопел на полу.
— Василиса, выходи! — позвала я девицу, соскакивая на пол.
Потягиваясь и позевывая, Премудрая вышла на середину комнаты, а завидев спящего Ивана, всплеснула руками:
— Ванечка, что с тобой?
На что Ванечка никак не отреагировал, продолжая так же сладко спать и похрапывать.
— Сном богатырским спит, — сделала вывод пассия царевича и, взвалив спящего на себя, потащила в спальню.
Интереса ради поскакала за ней. Василиса сняла с него кафтан, сгрузила на кровать и укрыла пуховым одеялом.
— Ух, Квакушка, с каким размахом царь наш каравай отметил!
— Думаешь, они за каравай пили? — я недоверчиво посмотрела на Премудрую, мало ли, может, шутит?
— Закусывали явно караваем, вон видишь, изюм на кафтане у Ванечки…
Ага, а так же капуста и грибочек солененький!
— Ква-ква, Василиса, ткать умеешь?
— И вязать, и крестиком вышивать, — девушка скромно потупила глазки, — на то я и Премудрая.
— К завтрашнему утру ковер царю ткём!
Василиса рот открыла и закрыла. Правильно, не только лягушки вслух не ругаются.
Конечно, ни на кого прямо лапкой не показываю, но, пока Премудрая станок по коридору тащила, а я у неё в кармане сидела и по сторонам глядела, две фигуры за лестничными столбами прятались и перешептывались, и уж очень они Ивановых старших братцев напоминали. А той ночью, когда мы каравай пекли, в дверном проеме на миг сачок Митрофанушкин появлялся, да пока я Василисушке на него указывала, братцев уж и след простыл. Что сказать? Видимо, после тех двух ночей и пошёл слух по дворцу, что ночью Иванова лягушка девицей оборачивается.
А мне на руку, тьфу, на лапу.
Соткала Василиса коврик. По мне — так на болотной кочке мох бархатнее! Выткано на нем было… Да ерунда всякая: кубики да ромбики разноцветные. Василиса с важным видом сообщила: это не ковер, а тканая картина в стиле кубизма. Ванечке, мол, понравится. На моё резонное замечание, что оценивать будет царь, а не Иван, лишь плечами повела. Говорю же, два сапога пара: умные одинаково. Ква-ква!
Занялась заря. Свернула Василиса ковер в трубочку, да поволокла станок обратно, к ткачихе. А я села к печке на приступочку, паука караулить. Ишь, разъелся на царских комарах, а мне тут завтракать нечем!
С ковром та же история повторилась, что и с караваем. В смысле, царь, к моему удивлению, кубизм Василисин оценил, велел на стенку над кроватью своей повесить. Иван снова явился с заплетающимися ногами и с капустой на кафтане, лез с поцелуями, благо я по сравнению с ним в таком состоянии резвее — ускакала в рукомойник.
— Утро вечера мудренее, Иванушка, шел бы ты спать, — увещевала я «мужа» из-под крышки.
— Некогда спать, женушка, — икнул Иван, — надо тебя расколдовывать! Завтра — пир на весь мир!
— А вчера и сегодня — пир на две четверти поделили?
— Не, это так, по-семейному, ужинали, — отмахнулся царевич.
Ох, ты, бог мой, лягушачий, браги сколько извели! Нет бы те дрожжи да для разводу мошек оставили, вот жизнь на болоте была бы!
— Батюшка хочет своих невесток соседям показать — всех позвал. Мне и братьям велено при всем параде и с женами разнаряженными явиться. У кого жена красивее и милее — тому царевичу царство останется!
— Ква! Да зачем тебе, Иван, царство?
Царевич задумался. Крепко задумался, уснул даже. Так что пришлось Василисе по возвращении опять тащить любимого и спать укладывать.
— Василиса! Завтра час твой настанет!
— Ты о чем, Квакушка? — девица недоверчиво посмотрела