Десять лет назад их объединил случай, ее беда и чужая жадность. А разъединяла целая жизнь. Два человека из разных миров: Вячеслав Боруцкий — бандит, заправляющий криминалом города, и Агния Сотенко — сирота, собирающаяся стать оперной певицей. Они нашли друг в друге то, чего никто из них не искал и не мог предположить. А спустя несколько лет — потеряли столько, что не каждый сможет вынести.Можно ли забыть о боли и собственной вине? Можно ли исправить чужое зло, переломившее жизнь на двое? И можно ли победить в себе зависимость, которую никогда и не думал начинать?Кто-то бы сдался и опустил руки, но эти двое слишком упрямы, чтобы хотя бы не попробовать…
Авторы: Горовая Ольга Вадимовна
какой, напиваться должен? Сам водку притащил, сам пить начал, а теперь, че, в кусты… — Боруцкий обернулся к двери.
И как тупой уставился на застывшую у порога Бусину. Тяжело глотнул, проталкивая водку, которая ни с того, ни с сего, вдруг камнем стала и закупорила глотку. Та обожгла, плеснулась в желудке холодным огнем. И окатила назад горечью и злобой.
Боров даже на секунду решил, что все, упился до «белки», и ему на месте Федота эта девчонка мерещится. Хотя, вроде и пил еще не так долго, чтоб умом двинуться. Это с обиды и злости, видно.
Мать его так! Как же он был зол! На себя, конечно, больше. Зол потому, что эта девчонка так сумела его задеть, что он настолько обиделся. Идиот, блин. Ведь и не сопляк, вроде, и никогда таким не страдал, а задела она его настолько, что он убить кого-то готов. Да и убил бы, наверное, если бы Федот рядом не маячил, не осаждал вовремя. Прав друг, на кой хрен им сейчас морока с трупами?
«Что вы понимаете в этом?»
И правда, что он понимал? А ни хрена, вот. Ничего он не смысл в ее долбанной опере. И ничего, повыше других поднялся и без всяких консерваторий. И это она у него пороги оббивала, а не он у нее что-то просить приходил.
Не такой он, значит, чтоб суметь оценить. Недостаточно хороший! А кто хороший? Эти студентишки ее? Что тоже на концерт отправились? Они лучше?
Он с ней, как с золотой носится, пылинки сдувает, а она… «Не понимаете! Никто вы мне!»
Бл…!
А он, ведь, всего лишь уберечь ее хотел. Ну, правда, что он, хуже кого-то знает, что у молодых пацанов в голове? Сам, что ли, таким не был? Тем более, когда не стоит над душой никто, и хмель, и чувство вседозволенности?
А кто там за ними следить будет? Зоя Михайловна та, что ли? Ага, типа ей заниматься больше нечем, как за пацанами присматривать. А Бусина…
И ведь, все равно, хочет ее. Хочет так, что сейчас, вон, сердце ухнуло и кровь, подогретая алкоголем, забурлила. И не просто хочется. Совсем не просто. Трахнул бы давно, и забыл. А нет, долбанутый он, все-таки, прав Федот. Только и понимая, и злясь, и обидевшись — прижать ее к себе хочется. Даже если только видится.
Дура она. Послать б ее подальше.
А мерещится теперь вот, даже когда злой. Совсем, видно, плохой стал.
Надо бы еще выпить.
— Здравствуйте, Вячеслав Генрихович. — Бусина глянула на него своими огромными глазищами и, уронив на пол сумку, которая до этого висела у нее на плече, шагнула к нему.
У него горячая волна по позвонкам прошла, окатила жаром от этого голоса, и сжалась в паху узлом.
Не, не упился, выходит.
Федот его так бы не обзывал, даже по приколу. Да и не реагировал он на друга так, слава Богу.
Ну, точно, дура. Зачем пришла, чтоб еще больше его позлить? Так Боров сейчас, и так, как черт злой. И кто ее пустил сюда? Сейчас, вечером? Где Федот делся, чтоб его?
— О-па. Какими судьбами? — Вячеслав с такой силой поставил рюмку на стол, что стекло треснуло. — Ты разве сейчас не в Киев катиться должна, а, Бусина? — Он сжал пальцы.
Агния вздрогнула от тихого звона. Боров с удивлением глянул на осколки и отряхнул пальцы.
— За каким лядом приперлась? Еще чего-то подписать? — Он прищурился и потянулся за пачкой сигарет, только недавно брошенной на стол.
Девчонка остановилась, скинула куртку и глянула на него так, что у Борова во рту пересохло разом. С такой тоской и грустью…
Да, нет. Чего это он? Это от водки сушит. Надо бы еще глотнуть, наверное.
Боруцкий щелкнул зажигалкой, прикуривая.
— Вячеслав Генрихович, я извиниться хочу. — Бусина подошла ближе.
Он аж дернулся. Хоть и сам не понял, то ли отступил, то ли, наоборот, к ней двинулся.
Бля! Она че, и правда, полная дура? Совсем умом двинулась? Не видит, что он ее прибьет сейчас? На кой хрен к нему подходит? Совсем инстинкта самосохранения лишена? У него ж руки чешутся. И сам не поймет, что больше хочет: то ли всыпать ей, как следует, чтоб думала, прежде чем языком ляпать, то ли схватить ее, и на вот этом столе… Или просто на полу, поставить раком и наглядно показать, что он понимает, а чего не понимает в этой жизни. Хоть с оперой, хоть без.
И то, что ребенок еще, уже казалось совсем не таким важным…
Боруцкий глубоко вдохнул, затянувшись так, что аж в глазах поплыло, и сжал зубы.
— Мне очень стыдно за то, что я вам сказала. Правда. Извините, пожалуйста…
Девчонка засунула руки в карманы вязаной кофты.
Странная она, какая-то. Вот, в пол пялится, волосы по плечам рассыпались, и мокрые они, че ли? Только нос из этих волос и торчит. Ну и глаза, только она их теперь и не поднимает. Ну, какого хрена он так залип на ней? Ну что в этой девчонке такого?
— А на кой ляд мне твои извинения? Че за детский сад? «Извините, я больше
