Ты оказался один в чужом мире, нашел тех, кто стал тебе близок, нашел семью и… в одночасье лишился всего того, что стало тебе по-настоящему дорого. Как быть? Смириться с выпавшими на твою долю испытаниями или, презрев все законы — людские и божьи, пойти на поводу у зверя, сидящего в каждом из нас?
Авторы: Калбазов Константин Георгиевич
это хозяин заведения, едва рассмотрев его в дверях упредил холопку, а сам пошел организовывать место, потому как только он и Голуба знали о его вкусах. Ан нет, эту он тоже помнит, как звать никогда не интересовался, но она и тогда здесь обслуживала клиентов, Виктор частенько наблюдал, как девушки тайком шушукались.
Подавальщица сноровисто расставила на столе снедь и удалилась. Трактирщик задержался на мгновение, но затем кивнув своим мыслям пожелал приятного аппетита и тоже пошел по своим делам. Время сейчас бойкое, скоро яблоку будет упасть негде, так что забот у него хватает. А кухня здесь ничуть не изменилась, по прежнему все вкусно, так что и о горестях позабыл. Был у него грешок, любил вкусно поесть, может от того, что мамка несмотря на малый достаток в семье всегда хорошо готовила и могла устроить праздничный стол из простых продуктов ежедневной потребительской корзины, такое вот модное появилось словечко в России на рубеже двадцатого и двадцать первого веков.
Когда с ужином было покончено и он лениво цедил вторую кружку кваса, к нему вновь подошел хозяин трактира, здесь правда у таких заведений было и второе название, кружало, но то так к слову.
— Как тебе Добролюб?
— Спасибо, все как всегда.
— Вот и славно.
Хм. А вот такого не водилось, трактирщик без лишних слов устроился напротив него и как-то потупился. А вот и подружка Голубы с малым подносом, на нем, бутыль в каких обычно хлебное вино хранят, а так почитай та же водка, да три чарки. Поставила все на стол и сама присела, когда хозяин кивнул.
— Ты не обессудь, Добролюб, да разное сказывают. Мы вас с Голубой в последний раз по осени видели, когда вы в град за покупками приезжали. Ты это, если что, так гони нас, мы поймем.
— Да чего ты жмешься как баба, нормально сказывай, — вроде и с толикой грубости постарался ответить, а у самого ком в горле стоит и виден тот ком любому, кто слышит его дрогнувший голос.
— Правда ли, что оженились, вы и дите у вас было, и в войну ты всех потерял?
Сам спрашивает, а сам понимает, что не нужно ему уж ничего слышать, потому как и так все яснее ясного, ответ аршинными буквами написан на почерневшем лице, мокрыми дорожками слез и дрогнувшими губами. А еще страшно становится от того зрелища, что собой представляет некогда красивое лицо. Зверь, как есть зверь, страдающий, злобный, кроткий и свирепый, не описать словами, все то, что увидели присевшие напротив мужчина в годах и молодая девушка.
— Все правда. И женой она мне была, и матерью дитя нашего, и смерть приняла лютую вместе с дочуркой и домочадцами нашими.
— Царствие им небесное.
Когда только успел разлить водку по чаркам. Здесь так же как и на земле, горькой поминали усопших, вот только выставлять чарку с краюхой черного хлеба было не принято, как и проливать на землю или хлеб капли напитка, дань усопшим, ну да не все должно быть одинаково, а по идее, так и вовсе удивительно, что столько общего. Выпили не чокаясь. Видать, этот торговец плотью все же к своим девкам не как к мясу относится, хотя и выгоды своей не теряет, но по своему любит и заботится. Все говорит за это, стоит только вспомнить тот гардероб, который Голуба с собой отсюда унесла, далеко не каждая вольная может себе позволить столько, сколько его холопки. А еще вот сейчас, ведь с чистым сердцем подошел и девке позволил присесть, мало что она холопка.
Виктор глянул в глаза девушке и тут же вскинулся, словно шерсть на загривке встала дыбом. А вот жалеть его не надо! Жалеть нужно тех, кого он еще повстречает и цену спросит! А он спросит!!! Ясно почувствовав изменившееся настроение, девушка тут же засуетилась, сноровисто собрала посуду, оставив только кувшин с недопитым квасом и кружку, после чего мышкой скользнула в сторону. Вот только была и нет. Но трактирщик остался.
— Не серчай Добролюб. Голуба была мне холопкой, да только ни к кому из них я плохо не относился и не безразлично мне, что с ними станется.
— То ты прости. Злоба моя не к вам относится.
— То понятно. Тут недавно объявился кузнец Богдан, что был твоим обельным холопом, сказывает, что на съезжей получил от тебя грамоту и что теперь вольный.
— Объявился, стало быть?
— Объявился. Да только не тот ныне Богдан. От прежнего, ничегошеньки не осталось.
— Что так-то?
— Пьет безбожно. Напьется и валится под стол. Продерет глаза, и снова пьет. Смотрю на него и диву даюсь, ить помню еще по прежним временам, мастер на загляденье, а так опустился, даже воля ему не в радость. Сейчас на заднем дворе спит, но скоро уж проснется.
— Горе у человека. Он всю свою семью потерял.
— А у тебя радость?
— Я иное, — тяжко вздохнул Виктор, — он свое горе в вине топит, а я в ярости.
— Слышал я как ты гульдам задал, что они почитай сразу от стен Звонграда
