Лютый зверь

покатились обратно. Даже великого князя с войском дожидаться не стали, а тот не заворачивая в град, сразу следом двинул. Наше ополчение и гарнизон тут же к нему присоединились. Народ баит, что ты в одного почитай ту войну прикончил.
— Не знаю, что там молва мне приписывает, сдается мне, слишком много, но сделанное только начало. Если не пойду и дальше гульдов резать, то тоже как Богдан стану пить, а мне того не надо, потому как тогда я себя вконец потеряю.
— Дак, замирение вышло.
— А мне какая печаль. Я им ничего не простил. Великий князь мир подписывал, так он пусть и бьется с ними в десна, а мне то противно.
— Эвон, Богдан проснулся.
Меняя тему трактирщик кивнул в сторону двери в которой появился Богдан, узнать которого было мудрено. Помятый, исхудавший, с всклокоченной бородой и гривой нечесаных и немытых волос, в грязной изодранной одежде. Даже бомжи из родного мира Виктора, на его фоне выглядели куда как более пристойно. Равнодушно наблюдать за тем, как человек которого ты уважал, опускается в помойку Волков не мог.
— За что же он пьет-то? — Судя по виду, приработком он себя не утруждает, просто некогда, коли ты не успев продрать глаза снова накачиваешься до потери сознания, то какая уж тут работа. Так что вопрос был вполне уместным.
— Он как в первый день надрался, его местные прохиндеи хотели обчистить, но я не дал. Сам выгреб все, а серебра при нем оказалось изрядно. На следующий день хотел отдать, а он говорит, мол пусть у тебя будут, потому как я все едино потеряю. Мол, пои меня и корми, пока не закончится деньга, а как выйдет, гони взашей. Да только не ест он почитай, только и знает что пьет, так что пока на выпивку хватает.
— Выходит оказал я ему медвежью услугу.
— А ты-то тут каким боком?
— Оставил у Горазда для него весть о вольной на съезжей и велел передать десять рублей серебра, да при нем должно было быть сколько-то, ить на полгода снаряжал в чужие края.
— А-а, ну тогда понятно.
Виктор хотел было подняться, но трактирщик его остановил и сам направившись к Богдану указал на столик, выслушал его, кивнул в знак того, что понял и направился к стойке. Кузнец же, а ныне просто пропойца, двинулся к Волкову.
— Ты что ли хотел меня видеть? — Голос злой, какой бывает с глубокого похмелья, когда душа просит выпить, а кто-то задает глупые вопросы и непременно хочет получить на них ответы.
— Здравствуй Богдан.
— Откуда меня знаешь?
— Люди посторонние меня все же узнают, хотя и лик и голос изменились, а ты как погляжу, признать не желаешь.
— Добролюб???
— Он самый, — невесело ухмыльнулся Виктор и Богдан непроизвольно отшатнулся, словно в звериный оскал только что заглянул. Но очень быстро пришел в себя, потому как не зверь это, а человек, мало того, тот кто повинен в гибели его близких.
— Стало быть, живой, — сквозь зубы выдавил он. — Ты живой, Горазд живой, а мои в землю сырую легли. Так что ли получается?
— Ты слюной-то не брызгай. В чем хочешь меня и Горазда обвинить? В том, что я жену и дочку потерял, а он своими глазами видел как над его невестой изгалялись, а потом вместе со всеми лютой смерти предали? Или хочешь, чтобы я тебя пожалел и виниться перед тобой начал? Дак не будет того.
— А ты чего на меня кричишь? Я нынче тебе не холоп.
— Знаю. Сам вольную писал, так что не трудись. Коли во всем винишь меня и слушать ничего не хочешь, а жалости только просишь, то иди своей дорогой, у тебя еще рубля три осталось, прображничаешь, а потом под забором подохнешь. Вот Млада на небесах возрадуется тому как ты тризну по ней справлял и с распростертыми объятиями встретит. Впрочем, это вряд ли, потому как она через мученическую смерть в рай попала, а ты доведя себя до кончины прямиком отправишься в ад. Так, говорить будем? Тогда садись, а нет, проваливай.
Богдан сел на лавку как подрубленный, ноги сами подогнулись, крепко сделанная лавка жалобно скрипнула от внезапно навалившейся тяжести. Оно, Богдан сейчас вроде и исхудал против прежнего почитай вдвое, да только весу в нем было изрядно, потому как костяк крупный. Сел, облокотился о стол и залился слезами, без рыданий, молча, только плечи порой подрагивали.
— Ты прости меня, Добролюб, сам не ведаю, что творю. Развеж я не вижу, что и Горазда с того света едва вынули, и тебе досталось так, что врагу не пожелаешь. Да только душа разрывается. Когда детишек малых хоронили, она тоже стонала, да та боль ничто, как эта, когда всех, а Млада ведь тяжелая была.
— Знаю.
— И как мне быть, Добролюб? Что делать?
— То решать тебе, а только жалеть себя любимого не дело.
— А что же, к наковальне становиться?
— А хоть бы и так. Я вот для себя решил, что буду резать гульдов, покуда сил моих хватит.
— И я с тобой, — вдруг спохватился Богдан, —