На секунду Андрею показалось, что сейчас Яр спросит: «Зачем?». И тогда, если бы он спросил, Андрей ответил бы, смог объяснить, что в ту секунду, когда прогремел выстрел, готов был умереть за него. Яр убрал руку и встал. Исчез в темноте, оставив Андрея наедине с подступившим со всех сторон одиночеством. СЛЭШ!
Авторы: СоотХэссе Нэйса
или не захотел дать отец.
Знал, что нельзя. Что привыкнет. Что будет любить эти деньги, а не его, но остановиться всё равно не мог.
Яр и сам не заметил, когда эта жажда превосходства превратилась в новую одержимость, и вместо очередной аудиосистемы появилась квартира в Ницце. Как он перестал замечать, что творится в этих глазах, потому что желание притащить, подарить ещё что-нибудь превратилось в самоцель.
Зато помнил отлично, как отозвалось болью счастье в глазах Андрея, когда Яр увидел его с другой… С девчонкой. Этого Яр не мог понять. Мог понять, если бы Андрей выбрал кого-то сильнее его, богаче его, надёжней или даже добрее его.
Но девчонка… Это не укладывалось в голове. Это означало, что все его потуги теряли смысл. Что всё, что было между ним и Андреем, не было, не могло быть таким, каким видел это Яр.
Получалось, он не трахал любимую шлюху, а принуждал трахаться чужого, мало в общем-то знакомого ему пацана.
Получалось, что прав был Журавлёв, и всё то лето померещилось ему, а Андрей попросту не знал, как избавиться от него.
Получалось, что бессмысленны были все подарки, потому что Андрей не мог, в принципе не был способен его полюбить.
Это открытие, это счастье в таких знакомых и чужих теперь глазах меняло всё.
Потом случалось, что Яр жалел. Не только о пожаре. Жалел вообще обо всём, что успел наворотить.
О том, что позволял кому-то касаться этого гибкого тела, которое хотел бы спрятать ото всех, не давать не то что трогать, а даже смотреть.
Жалел, что пытался принудить, заставить любить. Жалел, что с самого начала был жесток, и сам не пытался любить.
Жалел о том, что отпустил – или прогнал, потому что Андрей не хотел уходить. Жалел о том, что не смог защитить.
Жалел о том, что были все те — бессмысленные и внушавшие отвращение тела в его кабинетах, в его машинах, в его кровати – все, кроме того одного, которое он по-настоящему хотел.
Жалел о каждой минуте и о каждом дне — и тут же с необыкновенной неотвратимостью понимал, что теперь уже не сможет ничего изменить.
Он был здесь, взаперти. Андрей – там, по другую сторону колючей проволоки. У Андрея была жизнь.
Андрею осенью исполнилось двадцать семь. Мальчиком его можно было назвать уже с трудом.
Собственно, на мальчишку он не очень-то был похож уже там, на суде – в сравнении с теми шлюшками, что в последний момент кинули его, он вообще казался взрослым мужиком.
А Яр успел забыть уже, что Андрей всё ещё взрослеет, всё ещё растёт. Он замер у него в голове мальчишкой, изгибающимся на мятых простынях – будто на фотографии, которую мог смотреть один только Ярослав. И уже там, на суде, неожиданное несоответствие болезненно резануло по нервам осознанием того, что прошлое не вернуть. Но тогда Яру хватало других проблем.
Теперь, когда самое страшное уже произошло, Яр старался — и не мог прогнать от себя мысль, что Андрей там, снаружи, теперь изменился ещё сильней. А за десять лет, должно быть, изменится совсем.
Андрей больше не был его, да и мальчиком его можно было назвать с трудом, но у Яра всё равно саднило в груди, и не давал покоя несвоевременный, бестолковый каприз – увидеть, и увидеть именно его. Иногда даже накатывало желание позвонить, но Яр отбирал у себя самого телефон, отдавал кому-нибудь или просто прятал так, чтобы не дотянуться во сне рукой, потому что… Потому что на кой чёрт Андрею оказавшийся в тюрьме банкрот?
Больше не будет ни подарков, ни квартир, ни стереосистем. Яр не мог дать ему ничего. И если Андрей к тому же вообще не хотел спать с мужиком, то оставалось только надеяться, что там, на свободе — он найдёт себя. Что Яр не слишком изломал его. И что Андрея не найдёт кто-нибудь другой.
Приближались февральские дни свиданий, и зона затихла в ожидании – никто не хотел накануне загреметь в ШИЗО.
Никто из людей Лысого больше к Яру не подходил, но Яр не сомневался, что тот о разговоре не забыл.
Яр теперь не исключал, что для того его и перевели в этот барак – втереться в доверие к Богатырю. Правда, оставалось не очень ясным, почему именно его, но тут Яр склонялся к мнению, что Хрящ просто решил избавиться от лишней занозы в заднице и остаться с Богомолом наедине.
Два-три вечера в неделю Яр проводил, сидя в кабинете у Богатырёва и на двоих с ним распивая коньяк — тоже французский и дорогой, хоть и не такой, какой купил бы он сам.
Богатырёв рассказывал, как начинал. Байки были те же, что и у всех – про джипы, которые обстреливали из гранатомётов, про рыночные ларьки, которые начинали крышевать на троих, и прочее фуфло.
Сам Яр из гранатомёта в Москве никогда не стрелял – только под Кабулом и только один раз. И в него тоже из гранатомёта не стрелял никто, хотя джипы стопали,
