На секунду Андрею показалось, что сейчас Яр спросит: «Зачем?». И тогда, если бы он спросил, Андрей ответил бы, смог объяснить, что в ту секунду, когда прогремел выстрел, готов был умереть за него. Яр убрал руку и встал. Исчез в темноте, оставив Андрея наедине с подступившим со всех сторон одиночеством. СЛЭШ!
Авторы: СоотХэссе Нэйса
и от ощущения полнейшей безысходности, от понимания того, что впереди ещё десять лет, с новой силой накатывала тоска.
О Журавлёве-старшем Яр почти не думал – только перед сном иногда представлял, как уничтожит его.
С младшим было сложней.
Он снился по ночам. В основном то лето, когда всё пошло под откос.
И ещё без конца вставали в мозгу слова Хрюни: «Ты уверен?»
Головой Яр понимал, что это был намеренный укол, чего бы там Хрюня от него ни хотел. Но на деле избавиться от сомнений, накативших теперь с новой силой, было не так легко.
Посылки продолжали приходить – пару раз за неделю не приходило ни одной, но тогда в следующий раз приходило сразу две. Но этого было мало. Яр хотел поговорить.
В бараке был один на всех общий телефон, но к нему не подпускали петухов, так что Яру оставалось на аппарат только смотреть. Сжимать кулаки и вспоминать последние слова Лысого: «Швабрить будешь все десять лет». В том, что Лысый не шутил, сомнений не было – это Яр уже испытал на себе.
Медленно и неуклонно приближался день свиданий, и оставалось только надеяться, что на сей раз Яр не загремит никуда – ни в ШИЗО, ни в лазарет. Он за несколько дней перестал выходить во двор, чтобы не вляпаться в какое-нибудь дерьмо, и всё больше смотрел на фото, измятое теперь уже в конец.
А потом наступило двадцать шестое мая.
Яр ждал весь день – он понимал, что ехать далеко, да и у Андрея, наверное, хватает других дел. Но никто так и не пришёл.
А в первых числах июня на втором этаже появился новый жилец.
========== Часть 77 ==========
Кроме продуктов от Андрея с некоторых пор приходили фотографии – Яр не понимал толком, что они могли бы означать.
В основном это были пейзажи, какие-то парки и дворы. Поначалу они не вызывали у Яра никаких чувств, кроме недоумения. Фотографировал Андрей хорошо – но фото были безликими. Яру казалось, что в центре каждой из фотографий затаилась какая-то пустота, будто сняли памятник, и остался только постамент.
Потом сами фото перестали иметь значение – он просто представлял себе, как Андрей держит фотоаппарат, прицелившись, жмёт на кнопку.
В те далёкие уже времена, когда Яр был ребёнком, фотографией увлекались почти все – все мальчишки его лет. Так же, как все читали и на полном серьёзе увлекались Стивенсоном и Дюма.
Фотоаппараты, правда, были не у всех, и кто-то просто мечтал о том, какой мог бы купить фотоаппарат, а кто-то просил у друзей.
Не обошло это увлечение и Яра. Правда, особых успехов он не достиг – на фотоаппарат заработал уже на первом курсе, но особо много пофотографировать не успел. Фотографировал тоже в основном в Москве, но места выбирал совсем другие – ему нравилась сутолока, люди, стремительно бегущая жизнь.
У Андрея дворов не было нигде и на всех фотографиях – пустота. Тоска. Часто – мокрые кроны деревьев и тёмный после дождя асфальт. Но это всё было, в сущности, не важно, потому что фотографировал Андрей, и Яру просто приятно было представлять, как он стоит в таком вот дворе и держит в руках фотоаппарат. Так эти странные пейзажи заполняли свою пустоту.
Ещё были журналы – два номера Men’s Health, в одном из которых на последней странице — фото Андрея крупным планом. Совсем не такого, каким запомнил его Яр, и оттого сердце почему-то мгновенно стиснула боль.
Вскоре после «отставки» Живого в барак назначили нового смотрящего – тоже не из их хаты. Этот к Яру не подходил даже близко. Строил авторитет какими-то своими путями – распространял алкоголь и наркоту – но это к Яру не имело уже никакого отношения. Ему никто ничего не предлагал, и только мама после случая с Живым стал требовать долю с посылок в общак. На то, что посылки он получает неизвестно где и как, культурно закрывали глаза.
Яр стоял, прислонившись спиной к стене барака, и рассматривал очередную порцию фотографий, когда поднял взгляд на полосу зелёной травы в просвете между домами, но вместо полосы травы увидел нескольких мужчин – арестанта в новеньком тулупе и троих конвойных.
Яр замер, решив, что у него начинается психоз на почве навязчивых мыслей об одном-единственном человеке, потом зажмурился и снова широко раскрыл глаза.
Журавлёв никуда не делся. Он шёл, слегка, но без особой грубости, подгоняемый конвоирами, и с каждым шагом оказывался к Яру всё ближе.
Журавлёв постарел. Щёки его обрюзгли вконец, а на лбу залегли глубокие морщины.
Яр, сминая фотографии, сжал кулаки. Прищурился. Отвести взгляда от новичка он не мог.
Журавлёв тоже смотрел на него.
Яр почувствовал, что ещё секунда — и, наплевав на конвойных, он бросится вперёд, вцепится в обрюзгшую шею и свернёт её к чёрту.
Он глубоко вдохнул, закрыл глаза, качнул головой,
