На секунду Андрею показалось, что сейчас Яр спросит: «Зачем?». И тогда, если бы он спросил, Андрей ответил бы, смог объяснить, что в ту секунду, когда прогремел выстрел, готов был умереть за него. Яр убрал руку и встал. Исчез в темноте, оставив Андрея наедине с подступившим со всех сторон одиночеством. СЛЭШ!
Авторы: СоотХэссе Нэйса
по понедельникам, Люк по средам, Толян по пятницам. Вано привозил дань. Люк и Толик – увозили. Сделки они заключали теперь сами, только спрашивая, кому что лучше продавать.
Когда приезжал Вано, Андрей обычно сидел наверху – хотя тот никогда и ничего не говорил против него, Яр почему-то не хотел, чтобы они виделись.
С Люком Андрей общался вполне нормально, хоть и не понимал этого человека совсем. Он был каким-то замкнутым и мрачным, и только один раз Яр, разболтавшись, рассказал то, о чём Андрей догадывался и так: они служили вместе втроём. Был ещё Пашка Тёмный, но он в дело не пошёл, и потому пришлось взять Толика, хотя тот появился в отряде только в последний год.
— У нас состав изменился за четыре года раз десять, — сказал Яр и закурил, погружаясь в воспоминания, — я уже перестал их считать или запоминать по именам. Так вот сегодня водку пьёшь, анекдоты травишь, смотришь – нормальный парень. А вечером всё – труп, — Яр вздохнул. – Я устал, Андрей. Говорят, война кого-то ломает… Но это глупости. Война иссушает. Я ни к кому уже не привыкаю. Всё время такое чувство, что наутро человека уже не будет в живых. У меня есть Вано и Люк – и это всё. И Пашка был, но он предал теперь. Если с ними случится что-то, то других у меня уже не будет друзей. Зато про этих я знаю, что они думают так же про меня.
Он затянулся и какое-то время смотрел на огонь, а потом продолжил:
— Люк — он такой же. Он просто перестал считать людей за людей. У него мать и мы, вот и всё.
— А Вано? – спросил Андрей.
— Вано – нет. Вано другой. Он грузин. Не знаю, как они так живут. Сегодня любят, завтра оплакивают, а послезавтра всё по новой. Он самый живой из нас. И проживёт дольше всех, когда мы все уже ссохнемся и загнёмся.
Больше Андрей ничего не спрашивал. Про Толика он и сам знать не хотел.
Иногда ему казалось, что Яр и к нему начинает привыкать. А иногда – что до этого ещё очень, очень далеко.
Он не понимал своего места среди людей, окружавших Яра. Яр теперь называл его шлюхой только наедине, и от этого по-прежнему было больно. Когда приезжал Люк, Андрею казалось, что он присутствует на какой-то встрече отца – тот тоже любил приглашать серьёзных дядек, а Андрея демонстрировал как свою удачу на личном фронте, как сына, которого он вырастил сам.
Яр его демонстрировал не так откровенно. Он вообще не обращал внимания на Андрея, шлявшегося вокруг. И всё равно у Андрея оставалось приятное чувство, как будто он дома и здесь ему можно всё.
Иначе обстояло дело, когда приезжал Толян.
Толян видел в нём шлюху и только шлюху.
В присутствии Яра он только кривил недовольно губы и поглядывал на Андрея искоса, так что тот и сам предпочёл бы убраться восвояси, – но Яр почему-то не позволял.
Когда же они с Толиком оставались наедине, тот использовал малейшую возможность высказать что-то оскорбительное, от чего у Андрея руки чесались врезать ему по морде.
Драться Яр не запрещал, но после пары таких недоразумений оттрахал Андрея так, что тот границы дозволенного понял.
Яр теперь редко причинял ему боль – хотя не сказать, чтобы старался сдерживаться. Просто Андрей сам ждал от их секса чего-то другого, не боялся его и всякий раз, оказавшись на члене Яра, ёрзал и пристраивался лучше, с нетерпением ожидая, когда отпустит спазм и накроет тело волной жара. Боль же, которую всё-таки причиняло проникновение – часто случавшееся не к месту и без всякой подготовки – Яр тут же сглаживал прикосновениями своих рук к животу и груди Андрея.
Зато именно Толик рассказал Андрею о том, что война – новая, уличная война — в самом деле началась. Некто по имени Барсук прознал про то, что товар уходит из Москвы мимо него и потребовал дань. Ребята, как и было уговорено, его послали, и началась пальба. Барсука подстрелили, но оказалось, что он сын какого-то старшака – Толик назвал его Козыревым, хотя эта фамилия Андрею не говорила ничего.
Толян сказал, что в город Яру соваться теперь нельзя, и Андрею тем более, потому что Андрей делает его слабым.
Все остальные молчали, будто Андрея происходящее не касалось вовсе – только появились в середине июля амбалы у дверей дачи, которые спали на первом этаже. Эти амбалы на Андрея поглядывали косо и всерьёз усложняли ему жизнь, потому что при них Яр вёл себя как полный отморозок — то и дело норовил ткнуть Андрея в грязь лицом.
Потом, наверху, уже наедине, зацеловывал плечи, ничего не говоря и не объясняя, но будто бы извиняясь за то, что было только что.
— Яр, между нами так всё и будет? – спросил Андрей как-то и получил короткий, как всегда, ответ:
— Да.
От этой мысли стало тоскливо. Он не хотел ни домой, ни в Англию, но он не хотел и чтобы жизнь его ограничивалась двумя комнатами на даче в глухом лесу. Он сам не знал,
